…Этот азарт сразу заразил меня, — нестерпимо захотелось из «человека дня» стать «человеком ночи», — тут же зарабатывать с ними со всеми вместе, иметь свою долю в этой предутренней добыче, — захотелось красть с шиком, красть «на пари»…
Когда рассвело, — Страстная омелела, остались только кучками «коты» и «деловые», как ракушки оставленные на песке отхлынувшей волной прилива, — да кое-где, прислонясь к стене, тужился «блевать» окончательно пьяный и уже «пустой» “фрайер”… Да девчонки возле уборной, из тех, что никто не берет, постарее, да погнилее — злобно переругивались от обиды (обидно не то, что тело женское продажно, а то, что никто не берет-то уже!..) и старались уязвить друг друга побольнее последней, — самой больной и самой обидной обидой, особенно больной и обидной здесь на Страстной, где обида слишком похожа на правду,
— символом последнего женского унижения: — «Эх, ты — в рот…!»
Подхожу к киоску Моссельпрома, где «коты» и «деловые» собрались потолковать о делах. Возвращается, подработав, одна из самых шикарных проституток Страстной. Довольная и деловитая подходит к своему «коту». — «А! — Миррочка! — Ну, как по…?» — «Спасибо — хорошо. А как твои дела?»
Что касается меня, то я обращаю на себя всеобщее внимание: — новое лицо на площади. Приходится каждому рассказывать свою историю. Вначале относятся не больно-то доверчиво: — принимают за пришлую неудачливую проститутку… Еврейка-Миррочка обращается ко мне с добродушной иронией: — «Честная дама с газетами, — если вам, действительно, как вы говорите ночевать негде, то почему вы не обратитесь в какой-нибудь комитет, который помогает бедным, но честным дамам?» — Не остаюсь в долгу: — обращаюсь к «собранию» с шутливой по форме, но искренней и глубоко серьезной по содержанию, — речью, в которой доказываю, что именно они — здесь собравшиеся
— являются «солью земли»… Сначала здорово, но почти сочувственно, — смеялись; — потом кто-то небрежно заметил: — «А ведь то, что она говорит не так глупо!..» — «Да, если вдуматься — слова даже совершенно правильные!..»
— Одним словом, никто не протестовал против того, чтобы признать себя «солью земли».
В последующие дни попыталась я удержаться на Страстной. Днем торговала я здесь газетами, ночью — цветами… Торговать цветами на ночной Страстной было (особенно при моей инвалидности) — глубоко унизительно: — проститутки упорно подозревали, что я собираюсь составить им конкуренцию… «Фрайера» кажется думали обо мне также: — уверенно приставали или с издевательством браковали… — «Гражданин, купите цветочков?» — «Цветы ваши увяли, и вы сами также… Не нужно ни вас, ни ваших цветов!..» Отвечаю медленно, с расстановочкой, негромко:
— «Цветы мои можете оценивать, так как они продаются, а меня оценивать вам незачем, так как я не продаюсь…» — Ничего не смысля в торговле, покупала я цветы втридорога… И все время приходилось волноваться, что цветы увянут раньше чем их у меня купят; тогда вместо прибыли, круглый убыток!.. Несмотря на все это, не хотелось уходить со Страстной. Здесь следовало завязать и укрепить связи, чтобы развернуть работу…
Предупреждаю: — я шла к жуликам не как «к младшим братьям» — учить их, нет, — я шла сама благоговейно учиться у них воровскому ремеслу, их воровской этике. И собиралась <не> нести им какое-то новое учение, а укреплять в их среде их же старые «урканские законы», расшатанные за последнее время: — непримиримую ненависть к «легавым» и «ссученным», товарищескую «по-дельчивость» (ту же взаимопомощь) между «блатными» и т. д. Я даже одно время носилась с эксцентричной идеей «однодневника» (вернее — «однонощника»): — «Проститутка — уголовнику». Как раз в то время добрая половина жуликов Страстной была скошена изоляцией; так вот я предлагала: — одну ночь проституткам отработать на передачу забранным товарищам! Но эта идея оказалась неосуществимой, так как отсутствующих знали по «кличкам», но не по «липам»… — Так на какое же имя нести в МУР передачу?