— Так, может, призрак?
— Который за наследие заступается? — парень сморгнул. — Побольше бы нам таких призраков!
Они рассмеялись.
— Дальше давай, — приказал Владимир, видимо, сделав выводы.
— Местные какие-то стрёмные, — продолжил Роман. Немного отстранился от собеседников. — Я не то чтобы унизить! Некоторые — как люди, только страх в глазах непреходящий. Да и глаз не поднимают, пялятся в землю. Даже дети. А некоторые — как зомби. Их сторонятся, боятся. А они своих не узнают. И на закате не домой бегут, не в полях ночуют, чтобы утром работать — бредут к мосту.
— Во второй раз ты упоминаешь мост, — сказал Владимир недовольно. — Что за мост? К какому мосту?
— К какому попадётся, была бы вода. Хоть бы кладка через ручей. И исчезают.
Пан Адась дёрнул товарища за рукав:
— Ну, ты и уши развесил. Он рассказывает, а не показывает, фольклорист.
И быстро продолжил, пока парень ушёл за пивом:
— Может, он какой-то пранкер?
— Да тут не литература. Надо послушать, в какую передрягу мы попали, и сделать выводы. Думаешь, пранк? А кому это нужно?
— Твоим апологетам. Повеселить любимого писателя. Или киностудия к тебе так подкатывает. Наняли молодого артиста.
— И корчму построили?
— А что тогда? Наловили рыбы и спим? Или мухоморами отравились и видим общий сон?
— А почему нет? Вместе с ума съехать можно, почему бы не снить общий сон?
Адась отодвинул остатки яичницы:
— Вкус у неё действительно какой-то, мухоморный.
Вежливо окликнул Романа:
— Так что там с зомбями?
— Обо всём забывают, о доме, о детях, работают с мёртвыми глазами от рассвета до заката, пока не умрут, исчезая ночью. Одна жена не смирилась, затянула мужа в амбар и позвала ведьму, чтобы отговорила.
— И что? — навалился грудью на стол пан Адась, бормоча: «Трудоголики японские какие-то, не верю».
— Та увидела, что прямо в сердце мужика, через спину, тянется паутина, а в сердце — ржавый наконечник болта застрял. А другой конец паутины исчезает за мостом, в городе из паутины и пепла.
— Вот кому книги писать надо, — прошептал Адась. — Той ведьме. У тебя, Володя, фантазии маловато.
— Тянется к чему-то ужасному внутри, к концентрированному злу. Но ведьме глаза заволокло тьмой, туманами, так что увидеть это зло она не смогла. Едва сама выкарабкалась. Подпалила паутинку лучиной и велела жене запереть мужа в овине. А как солнышко взошло — его там уже не было. Только жирное пятно сажи с паутиной и ржавый обломок болта.
— А одежда?
— Тьфу на вас, — вызверился Адась. — Мне выйти надо проветриться, пиво наружу просится.
Постояв какое-то время под кустами, возвращались они с Владимиром к корчме.
— Пранки-дырянки, — фыркал и сердился Адась. — Ты же нормальный человек. Образованный, осведомлённый! Интеллигентный, почти! А разве такой человек на дешёвку купится? Триллер какой-то, паршивый белорусский, бабки в деревне не поверят. А ты сидишь, уши развесил.
— А сюжет неплохой. Интересно только, что там сидит в середине. И при чём здесь Наденька Яновская?
— Твой критик сидит, — хмыкнул Адась. — Воссоздаёт твой мир, как он его понимает, и смотрит на реакцию. А может, какой-то тёмный властелин, Кощей. Дистрофик Бессмертный.
— Тогда как в это окружение попал Роман? Он меня даже не читал.
— Притворяется. Артист!
Владимир взялся за ручку двери:
— Ну, а если это правда?
— Ну, ты же тут рыбку ловил, мечтал, — подтрунивал Адась, — сюжеты обдумывал… Сидел часами в облака пялился. Оно слушало, а потом материализовало.
— Оно — что?
— Искусственный разум, разумный паук, инопланетный звездолёт, чёрт с кикиморой, кинематографисты — выбирай, что нравится.
— Ага, выставило из речки перископ, а по дну подводная лодка ползёт.
Они переглянулись и рассмеялись. Колючая проволока страха и непонимания происходящего распалась осколками.
— Пойдём дальше слушать. Парень, наверное, уже заждался.
И не ошибся. Роману хотелось поделиться хоть с кем-то.
— …Жена тосковала, у попа отговаривала, пошли сплетни, а потом сама вдруг исчезла. Пустую хату седьмой дорогой обходят.
Парень вздохнул.
— Таких, тронутых мроей, забвением всего, всё больше и больше.
— Чтобы стать манкуртом, внешнее воздействие не обязательно, — возразил пан Владимир.
— Ну да, — Роман заказал ещё пива. — Некоторые сами отдаются злу, наперегонки бегут. Носят при себе самострелы, чёрные болты, и тьму в сердце. Те не забывают, но гнушаются света, считают себя властелинами. Как Муравьёв-вешатель, толстая отекшая скотина.