— Ничего, — отмахнулся Роман, — ничего, в замке переночуем, не собьёмся с пути.
Хозяин вдогонку пугал болотными панами, которые схватят пьяниц и будут катать их по трясине до утра, утопят в болоте, как коров, или подвесят на перекладине ворот — на потеху всей округе.
Но вскоре его пророчества канули вдали.
Ночь шептала, отзывалась соловьями, ласково пахла шиповником, что цветет здесь аж до сентября. Ночь, не испорченная фонарями, вращала на Звёздном Колу безбрежное небо.
Но вдруг соловьиные трели, стрёкот цикад и шелест влажной росистой травы сменились странными звуками — будто в тумане, стелившемся над плавнями, гремело и лязгало что-то чуждое.
— Поезд? Или танки лязгают?
— Гусеницами, бабочки которые, — захохотал Владимир. Адась постучал себя по лбу. Роман ошалело перевел взгляд с одного на другого и прислушался.
Что-то и правда катилось к ним — возможно, большое и враждебное. Трава хрустела. И вдруг из туманов, стелющихся над заливными лугами, вылетел здоровущий заяц, нагруженный мешком, большой деревянной ложкой и пустым чёрным котлом. Заяц несся, задрав зад, как напуганный конь, тяжело дышал, а уши его вились позади, будто знамёна на ветру.
А следом — с криками, с сочным чавканьем копыт, вспарывающих траву, — мчалась шляхетская кодла. Кафтаны, плащи, выраченные глаза всадников… конские морды, с которых падала пена… Всё это было достойно кисти Босха или Брейгеля-старшего — а то и обоих разом.
— Сто-ой!
Заяц юркнул за пана Адася, тот — за Владимира, а копыта вскинувшихся коней взвились в считанных сантиметрах от головы последнего.
— Стой, говорю!
Копыта рухнули вниз, вонзаясь в землю. Вместе с ними зачахли огоньки, бегавшие по плащам и гривам, озаряя всадников. Голубой и зеленый болотный свет исчез. Глаза коней перестали полыхать красным.
Жеребец главного рыцаря попытался укусить Владимира за плечо, но получил по морде и тяжело, стыдливо вздохнул.
Всадник его — небывалой красы мужчина, в светлых волосах которого запутался месяц, а глаза были синее белорусских озёр, — телепнул длинными ресницами, натягивая повод. Его брови взлетали к вискам, плечи были широки, бёдра узки. Сидя в седле, он казался почти великаном, а и так оказался не малявкой, ростом чуть пониже пана Владимира.
Кодла уже тянула из ножен сабли. Один — чёрный, худой, похожий на цыгана — замахнулся.
— Ира, стой! Это наш заяц!
Владимир нагло склонил голову к плечу:
— А чем докажешь?
— Он обещался нам пиво сварить! Взял котел, мешок ячменя и солода. Да еще и ложку стащил, крохобор!
— А котел твой?
— Еще бы! На нём клеймо есть. Факел, Ира!
Они втроём впились глазами в дно котла. Римша придерживал зайца.
— Ладно, — признал Владимир, — на котле клеймо есть. А на зайце?
Он притянул того за длинные уши. Заяц свесил лапки и закрыл глаза, притворяясь мёртвым.
— Ну? И где на нём клеймо?
Кодла скребла затылки. Лязг шлемов разносился, как перезвон колоколов в Вильно на Пасху или какое-нибудь другое великое церковное празднество.
— Значит, ничейный заяц. Тогда будет наш. А котел с мешком зерна забирай — мы себе новые справим.
Туманы густели, уже доставая пешим по пояс, а коням — по живот.
— Заяц — существо вольное. Сам может выбрать, с кем пойти.
— Он должен мне пиво, — мрачно глянул рыцарь.
— А спички ты ему дал, Гера?
Роман рассмеялся.
— Дал — что?.. Как ты меня назвал? — вскинулся светлоусый красавец.
— Гервасий из Выливах, герб «Цапля», оторвирог, бабник, юморист чертов, из рогачёвской рады с кодлой своей сделал стадо рогатых оленей — мог бы и сам, не на много бы больше времени отняло… — насмехался Владимир. — Да и к девкам вы добрые, и к коням… А еще…
Он сделал эффектную паузу.
— С самой Смертью в шахматы сыграешь и коня у неё… хм… одолжишь. Шахматного, понятно.
— Откуда ты всё это знаешь? Ты чародей?
— Бери выше, — Владимир приподнял подбородок. — Я твой отец!
Тут Роман заржал так, что заяц взвизгнул и метнулся в траву. Только уши дрожали, торча над бурьяном. Адась толкнул Римшу кулаком в бок.
— Так ты же умер, — растеряно сказал Гервасий.
Владимир развёл руками:
— Ну, с кем не бывает!
— Так тебя отпустили?!
— Ну…
— Ври да не завирайся, — страшным шёпотом предостерёг Адась, встав на цыпочки, чтобы точно дотянуться до уха товарища.