Но этот год не был засушлив. После того как сошел снег, что ни день шли дожди. Леса хранили влагу, мелкие ручьи, пробивавшиеся через щели в скалах, обильно питали все три речки, и толчеи наполняли своим перестуком всю долину. «Архангелы», «Шпора», «Влэдяса» и прииски поменьше, не скупясь, снабжали их золотоносной породой. Вэляне выглядели веселей и шумней, чем обычно, радуясь бренчанию монет в кошельках. По сельским корчмам не прекращались попойки, а когда в городе собиралась компания рудокопов, работавших у «Архангелов», гулянье продолжалось по три дня кряду.
Совладельцы «Архангелов» помалкивали о расходах на новую галерею, а они все росли и росли. И только Прункул глядел задумчиво, словно на что-то решался. Унгурян получил еще три телеграммы, в которых его чадо угрожало покончить жизнь самоубийством, если немедленно не получит денег, и, понятное дело, старый Ионуц не оставил в беде будущего адвоката. Прункул же сжигал все телеграммы и раз в месяц посылал своему студенту по восемьдесят злотых.
Мрачнее всех был примарь Василе Корнян.
С той поры как он ночью на второй день пасхи поколотил жену, дом их превратился в ад. На другой день утром его жена Салвина ушла к родителям. Выглядела она совсем больной, но убивали ее не физические муки, а душевные. Родители окаменели, увидев бледную, всю в синяках, враз постаревшую дочь. Мать разрыдалась и запричитала:
— Дитятко мое! Девочка моя!
Она давно замечала, куда устремлялись помыслы примаря, но думать не думала, что так это может кончиться.
— Вот наука тем, кто не слушает родителей! — проворчал отец. Но, увидев, что Салвина рыдает навзрыд, смягчился, подошел к дочери, погладил ее по голове и сказал:
— Не плачь. Ничего не поделаешь, от ежа шерсти не дождешься. Но ничего. Мы вас разведем, а бог, глядишь, даст тебе новое счастье.
Обе женщины причитали до самого вечера, смешивая слезы в один ручей. Салвина две недели прожила в доме родителей, но не оправилась, а худела и слабела не по дням, а по часам.
Мать, привыкшая терпеть любую беду, столь же упорно настаивала на примирении с мужем, сколь громко оплакивала судьбу Салвины, когда та выходила замуж, и требовала этого тем решительней, чем больше «Архангелы» давали золота и чем шире расходились по селу слухи: «Видали Докицу? Разрушила-таки семью примаря!»
Все чаще и чаще заводила она разговоры о том, чтобы Салвина вернулась к мужу. А Салвину не нужно было и уговаривать. Она простила своего Василе сразу после той ночи, когда он избил ее, и была бы рада вернуться, да только чувствовала себя настолько слабой, что боялась в таком виде показаться мужу на глаза. Она знала, что муж не терпит ни болезней, ни страданий, даже самых малых, от каких грустнеют только глаза. В такие минуты жена у него вызывала отвращение. Вот Салвина и выжидала, когда окрепнет и поправится.
Наконец она почувствовала себя здоровой и, повеселев, с улыбкой покинула родительский дом. Мать от души радовалась за дочь.
— Правильно, доченька. Будь крепкой. Все у тебя наладится, — напутствовала она Салвину.
Когда Салвина пришла домой, оказалось, что муж отправился на прииск. Ни одна вещь в доме не была на своем месте. По лавкам и стульям была разбросана одежда, валялись ножи, вилки, стояли немытые тарелки. Запах запустения витал по комнатам. Салвина с радостью принялась за уборку. Ей было приятно, что она может навести порядок, что Василе, вернувшись, увидит свой дом чистым, как вымытый стакан. Салвина все ждала, что вот-вот послышатся знакомые шаги. День прошел быстро. К обеду Василе не явился, она сама что-то перекусила на скорую руку, зато к вечеру приготовила вкусный ужин.
Сердце замерло у Салвины, когда она заслышала на лестнице тяжелые шаги примаря. Она уже готова была броситься ему на шею, расцеловать и попросить прощенья, когда Василе, распахнув дверь, остановился на пороге и выругался:
— Тьфу, черт!
Не сказав больше ни слова, он тут же повернулся и спустился по ступенькам вниз. Калитка хлопнула, и Василе пропал в ночи. Он зашел в один из трактиров, заказал ужин с выпивкой и, напившись, принялся бить в трактире окна, выкрикивая:
— Кто подойдет, пристрелю!
Три дня он не появлялся дома. По селу ползли слухи, что его видели в лесочке, на склоне горы, где были прииски, вместе с Докицей, а за ними шагал рудокоп с огромной корзиной, полной закусок и бутылок с вином.
Через три дня помятый, осунувшийся Василе Корнян явился домой.