Наконец они добрались до новой галереи. Сальная свеча отбрасывала бледный желтый свет на коричневый гранит, из которого если и можно было что-то добыть, то только мелкие крупинки кварца, но никак не золото. Священник окропил святой водой и стены, и каменный свод, прочел молитву, снял епитрахиль и, завернув в нее старый молитвенник, проговорил:
— Дай вам господь бог счастья!
— Дай, господи! — отозвались из темноты рудокопы. И голос их эхом прокатился по штольне.
Управляющий тяжело вздохнул. Он стоял у самого входа и, наклонившись к стене, внимательно рассматривал породу. Резко выпрямившись, он молча вышел вслед за священником. Рудокопы остались в забое и, повздыхав о зря потерянном времени, принялись стучать молотами.
Всю дорогу до самого дома Иосиф Родян молчал. Отец Мурэшану сначала говорил о чем-то, но потом и он умолк, и только скрип снега под копытами лошадей сопровождал их до самого дома.
Доамна Марина сидела как на иголках, ожидая мужа. Она почему-то была уверена, что после молебствия судьба их решительно переменится. Увидев мужа, забросала его вопросами, и ее льстиво звучащий голосок, казалось, воскрешал их юность. Но, заметив, что Иосиф молчит, она вновь погрузилась в тупое безразличие, голос ее угас и последние слова она произнесла почти шепотом: «Нужно ведь человеку иметь и веру».
Иосиф Родян не слышал, что говорила ему жена.
Старик Ионуц Унгурян, видно, узнал от кого-то о молебне на прииске, и не успела Марина выйти из дома, как увидела поднимающегося на крыльцо компаньона «Архангелов». Был он уже слегка подвыпивши и вошел к Иосифу Родяну, не постучав в дверь.
— Правильно сделал, что окрестил ее, — заговорил Унгурян, подходя к Иосифу.
Тот, словно мячик, подскочил на диване и с ужасом поглядел на старика.
— Ох-ох-ох! — продолжал Унгурян. — Ты, верно, заснул, а я разбудил тебя! Вот и я так тоже: приду с мороза домой, в тепло — сразу в сон клонит.
Управляющему стало неловко; опустив глаза в пол, он пересел на стул.
— Хорошо, что отслужил молебен на прииске, — с удовлетворением повторил старик и тоже уселся, не дожидаясь приглашения.
Иосиф Родян кивнул.
— Правильно сделал. Еще раз освятил ее… Много там покойников! Много грехов незамоленных. А мороз все стоит.
— Стоит, — подтвердил управляющий.
— И ты толочь руду не можешь?
— Не могу.
— Страшная зима. Пройдет еще недели две и, боюсь, камни будем грызть.
— Камни? — отшатнулся Родян.
— А что? Наше золото в камне спрятано, а дробить этот камень мы не можем. Самое большее две недели — и конец нам. — Старик сдавил пальцами горло. — Если, конечно, бог не смилостивится! Я все жду, вот-вот телеграмма грянет, что мой надумал застрелиться. Больно давно не требовал с меня денег. А ты не знаешь, управляющий, почему он так долго денег с меня не спрашивает?
— Кто? — устало переспросил Родян с видом человека, которому не дают спокойно жить.
— Ты что ж, не слушаешь, что я говорю? Сынок мой, адвокат…
— Не знаю, — отрезал Иосиф Родян.
— А я думаю, что он либо взялся за ум и принялся учиться, либо решил сразу такую сумму запросить, какую мне вовек не выплатить. Так вот я думаю! — покачал головой старик.
Видя, что от управляющего ничего не добьешься, старик убрался восвояси, приговаривая:
— Хорошо, что ты ее окропил… Много грехов незамоленных…
В конце недели, после богослужения, покинули «Архангелов» и последние рудокопы. Прииск опустел, только один сторож на жалованье топтался среди сугробов и пустых землянок, а чаще всего сидел в одной из них, где была печка, и неподвижно смотрел на огонь.
Все последние дни Иосифу Родяну казалось, будто тело у него — одна сплошная болячка. Любое движение причиняло ему боль. Боль ему причиняли не только прикосновения, но и слова, которые решалась произносить его жена. С некоторых пор ему стало казаться, что сам он все округляется и становится похожим на огромного и омерзительного клеща, а руки и ноги у него усыхают и становятся похожими на веретена.
Эленуца уже не выпархивала спозаранку из своей комнаты. Завтрак ей приносила служанка. Ей не хотелось встречаться ни с матерью, ни с отцом. Она отправила два отчаянных письма, одно — Василе, второе — брату Гице, в которых заклинала их как можно скорее приехать в Вэлень. Она едва прикасалась к еде, которую ей приносили, однако выходило, что аппетит у нее лучше, чем у всех других: родители и не касались еды, а сбитые с толку слуги и служанки наскоро что-то перекусывали всухомятку.