Но в этот день его не было. Его вызвали в епархию, где слушались бракоразводные процессы, а он как-никак был членом духовного суда. Честь большая, да мороз еще больше. Другие-то его коллеги давно были протопопами, один он прозябал простым священником в медвежьем углу.
Однако дома его сейчас не было, и у Мариоары было легко на сердце. Все три девушки немедля подступили к семинаристу с расспросами. Эленуцу будто мановением руки освободили от мучений, мрака и страха, которые одолевали ее в родительском доме. Она расспрашивала Василе о дороге, морозе, путешествии на поезде, о селе Гурень, но больше всего о домнишоаре Лауре. Высокая ли она? Стройная ли?
Беспорядочная беседа длилась довольно долго, и вдруг, словно сговорившись, обе сестры вскочили: Анастасии показалось, что ее зовет мать, а Мариоаре понадобилось что-то сказать служанке.
Оставшись одни, молодые люди сидели не подымая глаз, словно и сказать им было нечего. Потом Василе медленно поднялся, подошел к Эленуце, положил руки ей на плечи, склонился, и губы их встретились. Когда Эленуца подняла трепещущие ресницы, глаза ее были полны слез, грудь тревожно вздымалась; минута — и Эленуца расплачется.
— Как мне с тобой хорошо, мой любимый! Я не вернусь домой! Я боюсь! — всхлипывала девушка.
Семинарист ласково утешал ее, Эленуца примолкла, но глаза у нее все еще были на мокром месте, Василе восторженно глядел на нее. Держась за руки, они поведали друг другу свои страдания, лица у них просветлели, и они уже смело смотрели в будущее, не боясь никаких препятствий.
— Перво-наперво я получу приход, — рассуждал Василе. — Как я писал тебе, это лучший из освободившихся. А тогда уж буду сам себе хозяин. Приход я могу получить через несколько недель.
Эленуца боязливо взглянула на него.
— А это ничего, что я бедная?
Вместо ответа Василе наклонился и поцеловал ее.
— И… — начала было Эленуца, но не решилась продолжить.
— И? — переспросил Василе, пристально глядя ей в глаза.
— И ты пойдешь… и ты пойдешь свататься… к родителям? — с трудом выдавила она.
Семинарист, вспомнив прием Иосифа Родяна, побледнел как мел. Хоть и воспитывали его сызмальства в духе христианского всепрощения, простить пережитого оскорбления он не мог. Больше того — он ненавидел этого человека и не желал встречаться с ним. С тех пор как управляющий выгнал Василе из дома, Эленуца для Василе лишилась отца. Он думал об Эленуце, он писал ей письма, но тщательно избегал всего, что могло бы ему напомнить о том, как обошлись с ним в их доме. Слова ее разбередили рану, которая все еще кровоточила в его душе, как ни старался он о ней забыть.
Думая о женитьбе на Эленуце, он думал и о том, что ему не обойтись без встречи с Родяном, и пытался заставить себя простить его, убеждал, что человек этот был ослеплен золотом, был на грани безумия, напоминал себе, что будет вскоре священником, что должен следовать заветам Христа и не отдаваться во власть страстей. Разум его был согласен, но сердечная рана ныла по-прежнему и, кровоточа, отвергала все увещания разума.
Оскорблена была в Василе Мурэшану гордость, которой в каждом человеке предостаточно. И гордость его не была греховной. Даже христианство не требует уничижения перед человеком, не ведающим благоговейных чувств и лишь издевающимся над ними. Но пылкий максимализм юности твердил семинаристу, что он перестал быть добрым христианином, раз не способен на прощение, и Мурэшану мучился еще больше.
Единственное, что он мог сделать — это оставаться в Гурень как можно дольше, потому как еще раз переступить порог Иосифа Родяна было свыше его сил. Если бы не Родян, он давно бы уже сбежал из Гурень, забыв и домнишоару Лауру, и школу, которой успел пресытиться, и скрылся бы в каком-нибудь селе с Эленуцей. Но опять предстать перед Иосифом Родяном?! Иной раз ему приходило в голову, что, без конца откладывая, он может навек потерять Эленуцу. Разлуку он переживал болезненно, а мысль о вечной разлуке заставляла его прерывать урок, он выскакивал из класса и в этот день уже не появлялся в школе. Вопрос: кто же все-таки пойдет к Родяну вместо него? — мучил Василе. Довольно долго он утешал себя надеждой, что сватом будет Гица. После лета Василе перестал в это верить. Молодой инженер писал ему, что в скором времени все препятствия будут устранены, но ни словом не обмолвился, что устранять их будет именно он.