— Знать-то знали, но кто думал, что дела у него так плохи? Кто поверил бы, что он стоит на краю пропасти? Но делать нечего. Придется быстренько развязаться и с ним, и со всем его семейством. Пускай забирает дочку обратно! Я ее и видеть не хочу. Завтра же выеду из дома, а дальше провались все пропадом, мне и дела нет. Нас-то он должен был поставить в известность. Настоящий отец должен в первую очередь обеспечить дочерей приданым! Он нас выставил на посмешище! Сперва все нам завидовали, а теперь мы останемся без крыши над головой? Нет, я все для себя решил!
— А если все не так? — робко спросил Албеску. — Если все это лишь злопыхательство и долги не так уж и велики? Я предпочел бы подождать.
— Чего ждать-то? Мы и так в наиглупейшем положении! Но, если нравится, жди!
— Недельку, не больше. За неделю мы наверняка узнаем, сколько он задолжал, — предлагал Албеску. — Пока я и сам не знаю, что делать и чему верить. Одно ясно, нам не позавидуешь.
Сдвинув теснее стулья, они долго еще о чем-то шептались. Было уже поздно, когда они разошлись, унося с собой слабый проблеск надежды.
Иск против Иосифа Родяна был возбужден через неделю. Оба банка торопились, поскольку день ото дня угроза их интересам нарастала. Управляющему «Архангелов» было послано извещение с предложением выплатить проценты и уладить все финансовые дела. Но ответа из Вэлень не последовало.
Зятья убедились, что долги их тестя столь велики, что никакой продажей домов их не покрыть. Пока не обозначилась точная сумма долгов, Тырнэвян не предпринимал ничего из того, что так запальчиво обещал. Он и вообразить не мог, как это он расстанется со своими княжескими палатами, с кабинетом и конторой, обставленными по последней моде. Он думал, что легко покинет новый дом, но оказалось, дом его держит весьма крепко.
И все-таки расставание было неизбежно.
Разбитый, измученный Тырнэвян был уже возле своего многострадального дома, когда мимо него пролетел возок. В возке сидели Эуджения с Октавией, еще с вечера договорившиеся съездить наконец в Вэлень. Враждебная презрительность мужей довела их до белого каления, и они обиделись на родителей, которые перестали присылать им деньги. Их не интересовало, есть или нет золото на прииске. Они твердо знали, что деньги у отца не переводятся, и теперь ехали с намерением устроить ему скандал из-за того, что он столько времени вынуждал их просить милостыню у собственных мужей. Они решили поставить вопрос так: или отец ежемесячно выдает им деньги на содержание, пока не выплатит полностью приданое, или они остаются под родительским кровом.
Выйдя замуж, сестры словно ослепли. Поглощенные желанием блистать, они ничего, кроме восхищения и зависти, не замечали; не обратили они внимания и на вести из Вэлень. Занятые собой, они и помыслить не могли ни о чем другом. Жизнь для них была легкой, милой игрой, полной бесконечных удовольствий.
Эуджения и Октавия уезжали из города взвинченные, недовольные, накричав на служанок и горничных; но, оказавшись на морозном воздухе, под чистым зеленоватым небом, успокоились и даже оживились. Щеки их раскраснелись, носы стали пунцовыми, и сестры, взглянув друг на друга, расхохотались как сумасшедшие. Ничто их больше не беспокоило, ничто не тревожило.
Наезженная дорога была бела и тверда, словно кость. Возок катился легко. Лошади изредка похрапывали, изгибая шеи, и весело мчались вперед, позвякивая бубенцами. Сестрам представилось, что они выехали на прогулку. Они болтали о пустяках, перебирали последние сплетни, обсуждали самую пикантную из них о жене аптекаря и практиканте-фармацевте, охотно отвечали на поклоны рудокопов, попадавшихся им по дороге, и сожалели, что не выезжали кататься каждый день.
Свежий морозный воздух будоражил кровь. Сестры распахнули мягкие меховые шубки, в которые сперва зябко кутались. Дорога шла вдоль реки. На берегу возле каждой толчеи торчали неподвижные водяные колеса, украшенные сосульками и засыпанные снегом. Сестрам было весело разглядывать то ледяного петуха, то рыбу, то медведя с разинутой пастью. Они и не заметили, как возок остановился прямо у ворот управляющего «Архангелов».
Они вылезли, извозчик повернул лошадей и уехал обратно в город.
Сестры знали, что никто в доме и не подозревает об их приезде, и все же им было неприятно, что ни одна душа их не встречает. Ведь мог бы кто-нибудь услышать бубенцы.
Они открыли калитку, и вместе со скрипом замерзшего железа ледяная дрожь проникла и в их сердца. Ни души и во дворе. Толчеи стоят застывшие, как и те, что мелькали вдоль реки. На мгновение сестры замерли: они не могли припомнить, чтобы толчеи у них во дворе останавливались даже в мороз.