Затявкала собака, из кухни вышла служанка и не торопясь пересекла двор. Сестры стали подниматься на крыльцо. Они уже сожалели, что приехали. Какой-то смутный страх, навеянный опустевшим двором, каким они его никогда не видели, закрался в их души. Октавия, испугавшись собачьего лая, вцепилась в сестру и простонала:
— Как будто совсем нас не узнает.
В комнате, куда они вошли, полуобернувшись к двери сидела на стуле незнакомая сгорбленная старуха, держа на коленях чулок и едва шевеля спицами. Старуха встала и, увидев вошедших, бросилась к ним, обняла и разразилась таким горьким плачем, словно собиралась помирать. Сестры в полной растерянности боязливо смотрели на мать, мало-помалу начиная что-то понимать. До поздней ночи в доме Иосифа Родяна не смолкали стоны и рыдания.
X
Начинался февраль, но мороз, вместо того чтобы смягчиться, все крепчал и крепчал. По ночам трещала на крышах дранка, и чудилось, будто рассыпаются дома и рушится все село. Люди торопливо семенили по улицам, то и дело поскальзываясь на утоптанном снегу. Мужчины натягивали шапки на уши, надевали меховые рукавицы. Усы у них на улице мгновенно седели, покрываясь изморозью, потом сосульками. Женщины кутались в большие шерстяные шали так, что видны были только глаза да кончик носа.
Хорошо было тем, кто мог сидеть возле печки, согреваясь стаканчиком подогретого вина, приправленного перцем! Старый Ионуц Унгурян, как только ударили морозы, так и проводил все свое время. Он терпеть не мог холодов. Если ему доводилось выйти на улицу, он становился сизым, словно слива, и шагу не мог ступить от слабости. Но вот уже второй день, несмотря на мороз, старик таскался по улицам от одного приятеля к другому. Правда, в каждом доме он грелся, опрокидывая стаканчик горячего вина, и нос его от этого стал похож на петушиный гребень. Старик, хотя и боялся мороза, ходил по друзьям, надеясь избыть страх еще больший, страх, от которого леденела у него в жилах кровь: второй день его сын-адвокат засыпал его телеграммами, требуя денег и грозя застрелиться. Сколько денег? Старик даже сказать не решался, а обходил всех подряд, надеясь занять у кого только можно…
Чего боялся, на то и нарвался! Долгонько «адвокат» не тревожил отца телеграммами, а тут враз напугал насмерть. И было чего бояться: у старика не было и десятой доли той суммы, какую требовал сын. Закрытие прииска, мороз, остановивший толчеи, и покупка пары жирных свиней на рождество вконец опустошили кошель полноправного члена акционерного общества «Архангелы». Как тут было не ходить из дома в дом, пытаясь занять денег, в страхе, как бы его сыночек не застрелился. Напугали старика и те необыкновенные новости, о которых соизволило отписать ему его чадо.
Прежде чем телеграфировать, студент Унгурян отправил отцу заказное письмо, желая хоть как-то объяснить, зачем ему понадобились полторы тысячи злотых. Старик долго ломал голову над этим письмом, которое, как каждому было ясно, писалось, разумеется, в пьянственном состоянии. В письме говорилось, что деньги студент просит в последний раз и что теперь он «домнул и у него есть доамна». Сколько ни думал старик Унгурян, но истолковать последние слова мог только так: сынок его стал уже адвокатом и, возможно, среди этого вавилонского столпотворения женился. И хотя это должно было бы утешить старика — как-никак сын вернется в село дипломированным юристом и к тому же с женой, — но старик, не в силах поверить в подобное счастье и удрученный отсутствием денег, уходя от очередного приятеля, заявлял во всеуслышание:
— Ну не чертушка ли! Нашел время заводить себе барыню! Баран его забодай вместе с его доамной!
Вполне возможно, что Унгурян брюзжал еще и потому, что вынужден был выходить на мороз, где он, раскрасневшийся от вина, мгновенно белел, потом синел, а его тщедушное тело беспрепятственно, словно решето, пронизывал ледяными иголками мороз.
Целых два дня Унгурян понапрасну обивал дружеские пороги. У большинства его приятелей просто-напросто не было такой солидной суммы. Кое у кого, возможно, и были деньги, но они не хотели, отдав их в долг, сами остаться на мели. Было несколько человек и таких, кто без ущерба для себя могли бы одолжить — не велика сумма, полторы тысячи, — но эти немногие все были наподобие Георге Прункула: к ним если денежка попадет, то уж солнышка не увидит.
К тому же кто мог знать, сколько еще протянется эта проклятущая зима, сколько будут стоять замерзшими толчеи. Ведь жители Вэлень за много лет привыкли себя чувствовать хорошо тогда только, когда денег в дому было в достатке.