Вот и теперь Салвина, видя, что муж ее недоволен, позвала его танцевать «царину», давая понять, что хочет отвлечь его и развеселить.
Молчание Василе глубоко ее ранило. До сих пор на людях примарь не обнаруживал неприязни к жене. Обида, нанесенная на глазах родни, показалась Салвине во сто крат горше.
Отвечая на шуточки своячениц, она не могла удержаться от тяжелых и горестных вздохов.
Время от времени Василе Корнян наливал себе стакан вина, выпивал и снова смотрел только на «хору».
Но Докица танцевала недолго. Она вернулась вприпрыжку и села рядом с матерью лицом к Корня-ну. Отхлебнув из полного стакана, она громко заговорила, расхохоталась заливисто и нежно взглянула на примаря.
Василе Корнян смотрел на нее откровенно жадными глазами. Возбужденный крепким вином, он не обращал внимания на то, что рядом с ним сидит жена, сидят сестры. Его чувственные губы, казалось, ожили и нервно подергивались.
Когда обмен взглядами между Докицей и Корняном стал уж совсем откровенным, Салвина, бледная как смерть, встала и вышла из-за стола.
Сестры засуетились вокруг Корняна, упрашивая его пойти потанцевать. Они видели, что дело нешуточное и зашло далеко. Но примарь упорно сидел, пил и молчал, а когда Докица после танцев вновь появлялась за столом, не сводил с нее жадных глаз.
Изредка его оставляли одного: сестры и Салвина ходили посмотреть на танцы. Сестры даже несколько раз танцевали. Только Салвину никто не решался приглашать, такая она была бледная, будто неживая.
А Салвине казалось, что все вокруг — мужчины, женщины, даже дети — знают, что происходит у них за столом. Каждый взгляд в ее сторону причинял ей новую боль. Она кожей чувствовала, что весь этот народ нарочно собрался посмотреть, как она мучается. До сегодняшнего дня она страдала молча. Никто и не подозревал, что за муки терзают ее сердце, а теперь все смотрели на ее беду. До чего же тяжелы казались ей человеческие взгляды, кишевшие вокруг, как муравьи в муравейнике.
То и дело Салвина порывалась уйти домой, но, сделав несколько шагов, испуганно возвращалась. Ее бросало в дрожь, она старалась избегать людских глаз, чувствуя себя подранком, затравленным охотниками.
Все то время, пока они сидели у всех на виду за столом, было для Салвины жесточайшей пыткой. Муж ее не двигался, словно прирос к стулу. Она видела, что ничто его не веселит. И даже вино он пьет от злости. Когда зажгли свечи, Салвине наконец полегчало: Докица перешла в трактир.
Однако примарь, заметив, что соседний стол опустел, еще больше нахмурился и мрачно произнес:
— Теперь настал и наш черед танцевать! В темноте, без музыки — как нам богом положено, ведь мы убогие!
Салвина вспыхнула. Насмешка мужа показалась ей чересчур жестокой. Уже не в первый раз Василе намекал на ее болезнь, на старость. А она не чувствовала себя ни старой, ни больной, только очень несчастной. Собрав последние силы, Салвина прошептала:
— Иди, Василе! Кто же тебе мешает танцевать и веселиться? Иди себе в трактир, а я домой пойду. Кто тебе мешает?
Примарь с ненавистью взглянул на жену. Вино разгорячило ему кровь, и она глухо бурлила в каждой жилочке.
— Кто мне мешает? — переспросил он с кривой ухмылкой. — Кто же мне мешает? Ты!
Салвина почувствовала, что теряет сознание, и крепко ухватилась за стул.
К столу подошел дьячок Гавриил.
— Еще раз — добрый вечер! Добрый вечер — еще раз! — забормотал он, слегка покачиваясь. — Рады гостям?
— Рады, отец Гавриил, рады! — затараторили сестры Василе.
Покачиваясь, дьячок приблизился к примарю.
— Христос воскресе! — произнес он. Язык у него заплетался, и пахло от него вином.
— Воистину воскресе! — пренебрежительно буркнул примарь.
Дьячок рухнул на стул.
— Не танцуем, не молодеем, а, внучек? — спросил он, моргая глазами.
— Может, выпьешь стаканчик? — предложил Корнян, наполняя стаканы. Выпив, старик прищелкнул языком.
— Что за вино, внучек?
— Базиликовая настойка, дедушка, — отвечали сестры примаря.
— Лучше бы я ее не пробовал, — посожалел дьячок. — Все сегодняшнее празднество насмарку идет, как подумаю, что только теперь отведал этакого винца.
Примарь налил еще стакан, и дьячок немедленно его осушил.
— Это вино, как видно, досталось нам от самого старика Ноя, — весело затараторил дьячок, но, подняв глаза, заметил бледную, застывшую Салвину.
— Внученька, тебе нездоровится? — ласково обратился он к ней.