Эленуце недавно исполнилось семнадцать, и она вполне могла повременить с замужеством и год, и другой, тем более что сестры были старше ее, одна двумя, другая тремя годами. Но у управляющего «Архангелами» были свои соображения, согласно которым младшую дочь желательно было выдать замуж как можно скорее. Возможно, ему надоело видеть ее печальное личико, возможно, в нем говорила отцовская любовь, настоятельно пекущаяся о будущем дочери, возможно, он не чувствовал себя свободно в собственном доме, постоянно видя молчаливую неулыбчивую девушку. А может быть, он приметил, что Эленуца стала поглядывать на семинариста Василе Мурэшану. Иосиф Родян вовсе не хотел причинить своей дочери боль, заставив оборвать ниточку, что так легко протягивается между молодыми людьми. Но он готов был оборвать ее, потому что никогда бы не согласился породниться со священником. Зять-священник — этого только ему не хватало!
Прочитав письмо Врачиу, Иосиф Родян сообщил новость жене и дал понять, что с прибывающим в их дом незнакомцем следует вести себя как можно ласковее.
Марине не нужно было даже намекать: ей было достаточно увидеть свою старшую дочь, чтобы раскрыть свои объятия для любого и каждого, кто приедет вместе с ней.
Эленуце было сказано, что на духов день приезжает Мария с мужем, о третьем же госте даже не упомянули. Марина между тем принялась готовиться: заказала в городе пирожные, свернула шею индейке и откормленному гусю. Эленуца обратила внимание, что служанки под наблюдением матери приводят в порядок две комнаты, и тут же смекнула, что родители сказали ей не всю правду: должны быть и еще гости, по меньшей мере один. По ухмылкам матери и по взглядам отца она скоро догадалась, что ждут еще одного незнакомца.
Сердце у Эленуцы сжалось. После пасхи девушка много думала, а еще больше мечтала и сейчас сразу же почувствовала, что незнакомец этот явится только для того, чтобы помешать ей мечтать. После пасхи жизнь для Эленуцы приобрела вдруг новое, неведомое очарование. Ей представлялось, что она плывет по легким, ласково укачивающим ее волнам. Волны эти колышутся и вспыхивают под лучами весеннего солнца, и стоило ей закрыть глаза, как она видела эти волны.
Каждая новая книга, которую присылал ей семинарист, обладала особой прелестью. Василе Мурэшану усердно выполнял обещание: каждую неделю посылал ей книгу. Как ни странно, но девушке казалось, что жизнь ее стала радостнее именно благодаря книгам, которые приносили ей в субботу вечером. На самом деле каждая новая книга все больше сближала ее с Василе Мурэшану. Эленуца всякий раз лихорадочно осматривала титульный лист, нет ли на нем какой-либо надписи, строчки, написанной мелкими буквами. Ей бы очень хотелось увидеть хоть слово, написанное его рукой. Казалось, именно из-за этого она с таким нетерпением ждет каждую субботу книг.
Но семинарист на книгах больше ничего не писал. Послание заменял адресом, зато как тщательно было выведено на бумажной ленте, опоясывающей посылку: «Уважаемой домнишоаре Эленуце Родян»! Прочитав адрес впервые, Эленуца нашла, что семинарист слишком прозаичен, потому что даже ее приятельницы в подобных случаях писали на конвертах «милой домнишоаре» и пр. А он, молодой человек, красивый юноша, пишет всего-навсего «уважаемой…»! Но тщательно перелистав всю книгу в поисках какой-либо подписи и прочитав все-таки повесть, она вдруг решила, что «уважаемая домнишоара» — это самое лучшее обращение. «Почему?» — как бы спохватившись, спросила она себя.
Вместо ответа перед нею неожиданно и очень явственно возникло удивленное, растерянное лицо семинариста, каким она видела в страстную пятницу, когда зажигала его свечку. «Конечно, Василе не может ко мне обращаться иначе, как „уважаемая домнишоара“», — подумала Эленуца.
Все остальные могут обращаться как угодно, и только Василе — «уважаемая домнишоара».
Когда же Эленуца пыталась понять, что же отличает (а в этом у нее не было сомнений) семинариста от других молодых людей, то вместо отчетливого ответа у нее появлялось счастливое ощущение легкости и на душе становилось так светло, как никогда еще не бывало.
Мечтания, в которые погрузилась Эленуца в эти ясные весенние дни, освещали ее лицо, глаза. Сестры с завистью поглядывали на нее, так она похорошела. Светом, нежностью добротой светилось ее белое тонкое лицо, лучились черные влажные глаза. Походка стала плавной: казалось, что она не шла, а плыла, грациозно поворачивая головку. Эленуца еще больше замкнулась в себе, но выглядела гораздо веселее, чем раньше. Она не раздражалась и не выходила из себя из-за непрестанной суеты и шума в доме, которые раньше так сердили ее. Иосиф Родян радовался, замечая ее улыбку: «Нравится ей дома».