Лёжа на камне, я пялился в низкий потолок, покрытый копотью и сеткой трещин, будто на карту своей сломаной судьбы. Пытался втолковать себе, что вся хрень, происходящая вокруг — чистой воды мираж, бред воспалённого ума. Может я подхватил малярию или ещё какую-нибудь эболу и меня попросту так штырит? Удар по черепу от того жреца с подведёнными глазами вышел чересчур увесистым, или, может, в лагере наелись тухлятины, и теперь мозг выдаёт такой вот изысканный бэд-трип.
«Сейчас дверь влетит нараспашку, — твердил я себе, — ввалится Мишка с холодной бутылкой пива, хлопнет по плечу и заржёт: „Егорка, братан, ты чего, так перебрал вчера?“» Я щипал себя за руку, до боли, до синеющих отметин, но ничего не менялось. Боль была острой, настоящей, как удар монтировкой по колену. Я перебирал в уме версии, пытаясь впихнуть этот кошмар в рамки логики. «Может, кто-то подбросил какую-то дрянь в флягу? Или это съёмки какого-то реалити-шоу с спецэффектами на уровне голливудского блокбастера?» Но чем дольше я копался в мыслях, тем яснее понимал: это не подстава, не розыгрыш. Вонь, боль, свинцовая тяжесть в груди — всё реально, до последней песчинки, что впивалась в кожу.
Дверь барака с грохотом распахнулась, и в проём ввалился надсмотрщик — громила размером с самца гориллы, с кожей, потемневшей от солнца до цвета старого асфальта, и плетью в руках, что извивалась, как живая гадюка. Его лицо было как будто вырублено топором из камня, лишённым всякого намёка на душу, а взгляд — пустым, как у акулы, учуявшей кровь. Он рявкнул:
— Подъём, черви! — на шипящем, змеином наречии, что, к моему ужасу, я понимал, будто оно всегда было в моей голове.
Первый удар плетью хлестнул по спине, как раскалённая проволока — жгучая, режущая боль заставила меня вскочить быстрее, чем я успел моргнуть. Но разум всё ещё цеплялся за обрывки надежды. Спецэффекты. Просто крутые спецэффекты. Сейчас режиссёр гаркнет «Снято!», и мы все поедем по домам. Я стиснул зубы, сжал кулаки до хруста и потащился за толпой измождённых рабов, чувствуя, как камушки под босыми ногами колют ступни.
Нас вытолкали под палящее солнце, что жгло кожу, будто раскалённый лист железа, приложенный к телу. Песок под ногами был горячим, как угли в мангале, обжигающим до волдырей, а рваные тряпки, что выдали вместо башмаков, не спасали. Меня впрягли в работу — тащить глыбы песчаника, тяжёлые, как гробы с телами великанов, для какой-то стройки у чёрных пирамид. Плечи пылали от напряжения, пот заливал лицо, слепил, тек в рот солёной дрянью, а каждый шаг отдавался болью в натёртых до кости ступнях. Я пытался заговорить со стражами — сначала на родном русском, потом на корявом английском: «Я турист, мужики! Паспорт! Посольство! Давайте разберёмся!» Но в ответ получал лишь тычки древками копий и насмешки на этом их гадючьем сленге, что теперь, будь оно проклято, я разбирал без словаря. «Чужеземный пёс бредит», — цедили они, под хриплый смех. Я сжимал кулаки, до боли в ладонях, но не лез в драку. Их копья и плети говорили красноречивее любых моих аргументов.
Сквозь толпу рабов, разделённых на мужские и женские цепи, я выцепил взглядом Стеллу. Она была поодаль, с другими женщинами, лицо её побелело, как меловая пыль, но взгляд оставался ясным, твёрдым, но был уже почти смирившимся. Она смотрела на этот ад не с паникой, а с какой-то мрачной, упрямой решимостью, будто уже вписала его в свою личную космогонию. И это меня взбесило до чёртиков. Она что, реально верит во всю эту хтонь? Злость забурлила внутри, как кипящая смола в котле. Она правда думает, что мы в каком-то доисторическом гадюшнике? Так не бывает! Да она просто тронутая на голову со своими артефактами и пыльными свитками! Я, чувствуя, как злость смешивается с усталостью, только усилием воли удержался, чтобы не заорать на неё через толпу.
К закату, когда солнце начало скатывааться за горизонт, заливая чёрные пирамиды кровавым оттенком, нас начали загонять обратно в барак. Я, ощущая, как каждая мышца вопит от боли, будто меня весь день месили в боксёрском ринге, протолкался через толпу к женской колонне и пошёл рядом со Стеллой. Она оказалась рядом, её дыхание было тяжёлым, прерывистым, но взгляд потух. Я повернулся к ней, не скрывая раздражения, спросил:
— Ну что, профессорша, на седьмом небе? Вот он, твой мир древних загадок. Песок в в заднице застрял. Может, скажешь, что за шуточки? Что нам подмешали в воду? Или это такой фетиш — стать рабыней в декорациях для дешёвого ужастика? Если так, я хочу знать стоп-слово…