Я долго искала такую циновку для этнографического музея в Варшаве и подозревала, что столкнусь с трудностями при получении разрешения на вывоз этого экспоната, но мне и в голову не приходило, что тонганскую циновку вообще невозможно купить. Сначала, преисполненная энтузиазма, я обратилась к Лопати, известному строителю. Он умел, как древние самоанские мастера, построить великолепное фале из дерева и пальмовых ветвей, не используя при этом ни одного гвоздя. У него была обширная клиентура, а свой гонорар он обычно получал натурой — продуктами и циновками. Лопати постоянно жаловался на отсутствие наличных денег, а я со своей европейской близорукостью полагала, что он охотно обменяет какую-нибудь иетонга на самоанские фунты. Однако мастер не проявил ожидаемого энтузиазма.
— У меня нет ни одной, — ответил он на мое предложение.
— Почему? Что ты с ними делаешь?
— Фаалавалаве, конечно.
Конечно! Фаалавалаве — магическое слово, которое вмещает в себя все трудности самоанской жизни, все хлопоты и торжества — свадьбы, похороны, крестины, шумные события, требующие богатых даров, угощения и фиафиа. Тонганские циновки переходят из рук в руки, протираются, рвутся и приобретают долгожданный потрепанный вид. Каждый очередной обладатель относится к циновке как к ценному залогу, предмету обмена, а не купли и продажи. Правда, из-за них не ведут кровавых войн, как это нередко бывало раньше, а относятся с благоговением и поклонением, и самые старые, самые красивые циновки имеют даже собственные имена. В прошлом каждая молодая особа, перед тем как создать семью, должна была показать свое искусство изготовления тонганской циновки. Начинала она ее ткать в возрасте тринадцати-четырнадцати лет, но часто так и не доводила работу до конца. В этом не было никакой необходимости. Циновку могла закончить ее дочь, сдав тем самым собственный экзамен на зрелость.
Маленьких мальчиков раньше девочек допускают к интересным, сугубо «мужским» делам. Они помогают мужчинам ловить рыбу, работать на плантации, учатся строить дома и лодки. Каждый из них хочет выделиться ловкостью, стремится быть лучше брата или кузена, чтобы в будущем именно ему выпала честь представлять семью на деревенском фоно. Потом они вступают в ряды ауманги, и жизнь их начинает подчиняться строжайшей дисциплине и иерархии.
Дети на Самоа работают много, но почти никогда не бывают в тяжелом или безвыходном положении. Несмотря на то, что семьи очень разветвлены и живут в разных концах деревни или даже в разных деревнях, ни один дом, принадлежащий одному и тому же роду, не откажет им в крыше над головой и защите. Они даже могут жить у родственников, если им невмоготу оставаться в собственном доме. И случается, что таулеалеа, у которого попросил убежища ребенок матаи, отказывается выдать вождю маленького беглеца. Конечно, он это делает не прямо, а завуалированно, избегая отрицательных форм, которые ни один самоанец не употребит в общении с матаи. Таулеалеа уговаривает вождя, чтобы тот вернулся в свой достойный уважения дом и оставался там до тех пор, пока его достойный уважения гнев на достойного уважения ребенка не остынет.
Точно так же выглядит на Самоа положение внебрачных, брошенных или усыновленных детей. Усыновление — явление весьма частое и не требующее никаких правовых формальностей. Малыш вообще не переживает большого потрясения от смены окружения. Он становится членом нового детского коллектива, подчиняется его правилам и дисциплине. То же самое относится к детям внебрачным или брошенным, чьи родители перебрались в поисках лучшей жизни в другую деревню, в Апиа или вообще эмигрировали за границу. Впрочем, здесь трудно говорить о том, что они бросили ребенка в полном смысле этого слова, так как аинга о таких детях никогда не забывает. Образ их жизни не меняется в зависимости от того, есть у них мать и отец или нет. Трагедия может наступить только в том случае, если мать оставит грудного ребенка, а в округе нет кормящей женщины, которая бы его выкормила.
Бабки и тетки, хотя и из лучших побуждений, обычно кормят ребенка неправильно. Поэтому ничего нет удивительного в том, что дело доходит до различных заболеваний.
Мои самые трагические воспоминания о Самоа как раз связаны с такими маленькими скелетиками. С лицами старичков, обтянутыми сухой сморщенной кожей. Их приносили в консультацию отчаявшиеся бабки, которые никак не могли взять в толк, чего им не хватает.
— Я его кормлю хорошо, а он все худеет и худеет… — неизменно твердили они.
В то же время в углу полного мух фале у них стояла открытая несколько дней назад почерневшая банка со сладким сгущенным молоком, которая для ребенка опаснее неразорвавшегося снаряда…