Выходит… я умер, что ли? И что теперь, вижу причудливые предсмертные галлюцинации?
— Что… что ты тут делаешь? — прохрипел я.
Мой вопрос, кажется, стал последней каплей. Ее самообладание, похоже, державшееся на тонкой ниточке, лопнуло.
— Что я здесь делаю⁈ — взвизгнула она, делая нерешительный шаг вперед. Револьвер в ее руке качнулся. — Ты смеешь спрашивать, что я здесь делаю, Громов⁈ Ты, мерзавец! Чудовище!
Громов. Она назвала меня Громовым. Фамилия из воспоминаний, которые я видел только что, перед тем как открыть глаза.
— Ты отнял у нас все! — продолжала она кричать. В ее голосе появились слезы ярости и бессилия. — Нашу пристань, дело всей жизни моего отца! Ты загнал его в долги своими махинациями, шантажом из-за несчастных случаев! Он поверил тебе, этому твоему столичному лоску, твоим пустым обещаниям! А ты пустил его по миру, оставив ни с чем!
Она задыхалась от слов, ее грудь тяжело вздымалась.
— Он не вынес этого и повесился на балке в пустом ангаре! Ты знаешь, каково это — перерезать веревку, на которой болтается твой собственный отец⁈ Знаешь⁈ — ее голос сорвался на хриплый шепот, а затем снова взлетел до крика. — Я пришла сюда, чтобы ты ответил за все! Чтобы отправить тебя в ад вслед за ним! Я…
Она запнулась, услышав то же, что и я — тихий стон откуда-то справа. Я скосил глаза и только сейчас заметил еще одно тело, что находилось в полуметре от меня прямо на черте меловой границы, смазав линию.
Девушка. Она с явным непониманием повернула голову в нашу сторону. Ее темные глаза открылись.
Она была полной противоположностью рыжей фурии. Черные волосы, выбившись из прически, темным ореолом лежали на грязном полу. Бледное лицо с тонкими правильными чертами.
На ней было простое, но явно дорогое платье-футляр темно-синего цвета, которое сейчас было измято и испачкано меловой пылью. Элегантность и качество ткани резко контрастировали с общей обстановкой.
Затем ее взгляд сфокусировался сначала на рыжей девушке с револьвером, потом на мне, сидящем в центре ритуального круга.
И я увидел, как ее лицо меняется. Недоумение сменилось узнаванием, а затем… затем было ледяное пронзающее презрение.
Она медленно, с видимым усилием села, поправляя растрепавшиеся волосы и с инстинктивной аккуратностью одергивая подол платья — жест, который в этой ситуации выглядел чудовищно неуместно.
Две женщины смотрели друг на друга с немым вопросом, а потом их взгляды снова сошлись на мне.
— Если ты собираешься его убить, то сначала встань в очередь. Я первая сюда пришла, — процедила она сквозь зубы.
Честно говоря, все это казалось каким-то дурным сном. Единственное, абсолютно абсурдное, но подходящее объяснение было таковым: сейчас я — Виктор Громов. Не Алексей Воробьев, судмедэксперт, которого в прошлой жизни, судя по всему, все же убили. А Виктор Громов. Опальный сын, изгнанный из родных стен к черту на кулички, из столицы далеко на юг.
Я посмотрел на вторую девушку. И снова головная боль.
Мозг, не спрашивая разрешения, снова взорвался чужим воспоминанием.
Все тот же кабинет с дубовыми панелями. Напротив меня, ну или Громова, стоял молодой человек. Красивый, с честным, открытым лицом и горящими от праведного гнева глазами. Это был мой/Громова ассистент. Он обвинял меня. Говорил о подложных отчетах и о врачебном долге. А я/Громов смеялся ему в лицо. Жестоко, открыто. Говорил, что он наивный дурак, который ничего не докажет. Что я его сотру в порошок.
Картинка сменилась. Прозекторская. Мой личный стол для вскрытий. На нем тело того самого парня. Я/Громов стою над ним с инструментами, диктуя протокол… и выношу вердикт. Самоубийство на почве нервного срыва. Заключение, подписанное моей же рукой. И следом последняя короткая картинка: она, Лидия. Так ее зовут. В черном траурном платье на похоронах смотрит на меня таким же взглядом.
Видение оборвалось, оставив после себя лишь чувство внутреннего напряжения и новый приступ тошноты.
Безумие, в котором я оказался, все еще походило на очень дурной сон при температуре сорок. Но даже при этом я аккуратно предположил, что человек, в чьем теле я, возможно, находился, наделал немало бед и мне, оказавшемуся каким-то неведомым образом в его шкуре, приходиться теперь пожинать плоды.
Эти две женщины, как я смел предположить, пришли мстить мне/Гормову и, по иронии судьбы, выбрали один и тот же день.
Перепалка между ними не заставила себя ждать.