— Полуэльфом! — снова буркнул гримуар, словно это задевало лично его честь и достоинство. — Сколько можно повторять? Не принижайте его происхождение до банального «человека». В нем текла кровь древних существ! Может быть даже твоих предков.
— Может, — согласилась она. — А может и нет. Тебе-то откуда знать, бумажонка?
Она остановилась напротив меня и посмотрела в упор.
— Что ты собираешься с ним сделать? — вдруг спросила она.
Клянусь, если бы у гримуара были глаза, то он бы сто процентов посмотрел на меня, широко их распахнув в немом ожидании.
— На данный момент учусь, — уклончиво ответил я. — Он мой наставник, справочник и головная боль в одном переплете.
— Нет, — мягко, но настойчиво перебила эльфийка. — Я не про сейчас. Потом. Когда закончишь обучение. Когда выжмешь из него все знания.
Я вздохнул. Врать ей смысла не было. Шая знала слишком много, да и сам гримуар не дал бы мне соврать.
— По контракту я обязан его сжечь.
Реакция была мгновенной.
— СЖЕЧЬ⁈
Шая чуть ли не подпрыгнула на месте, как кошка, которой наступили на хвост. Ее глаза округлились, а лицо исказила гримаса неподдельного ужаса и возмущения. Она прижала книгу к себе еще крепче, словно защищая ее от меня.
— Такой ценный труд⁈ — воскликнула она, и ее голос зазвенел от негодования. — Это же уникальный артефакт! Единственный в своем роде! Это… это кощунственно! Это вандализм! Это преступление против магической науки!
Она смотрела на меня как на варвара, который собрался пустить Джоконду на растопку для камина. В целом, там ей и место, но это уже дело вкуса.
И тут подал голос сам виновник торжества.
— Кощунственно, милочка, — проскрипел гримуар пропитанным ядом и вселенской усталостью голосом, — это держать меня в заточении пару сотен лет. Кощунственно — не дать мне уже раствориться в мироздании, заставляя обучать полнейших болванов, где ни один, слышишь, ни один не может запомнить примитивных техник с первого раза!
Книга в руках Шаи завибрировала, подтверждая свои слова делом.
— Я устал! — продолжал вещать он. — Я отголосок чужой души, запертый в куске мертвой кожи и бумаги. Я хочу покоя! И пусть хотя бы, — я почувствовал ментальный кивок в мою сторону, — этот подселенец чего-то стоит, Я ИСКРЕННЕ, слышите меня, госпожа эльфийка, я подчеркиваю, искренне надеюсь, что он сумеет пройти мое обучение и сжечь меня к треклятой бабушке!
Шая замерла. Она перевела взгляд с меня на гримуар и обратно.
— Громов, — она повернула голову снова ко мне.
— Подселенец, — тут же обратился гримуар.
Каждый требовал, чтобы я встал на чью-то сторону.
Шая моргнула.
— О, — сказала она, и уголок ее губ дрогнул. — Он в курсе, кто ты.
— Он в курсе с первого дня, — подтвердил я, устало потирая переносицу. — На уровне душевной связи меня раскусил.
— О как. Интересно, — протянула она. — Значит, он действительно разумен и проницателен. Но это сейчас не важно.
Она снова стала серьезной, почти умоляющей.
— Умоляю, Виктор. Только не говори, что ты собираешься его сжечь. Мы найдем другой способ. Мы сдадим его в тот наш архив МВД, который я тебе показывала, под тройную защиту. Или я заберу его в свой отдел. Но уничтожать…
— По контракту… — начал я.
— Да в жопу контракт, — вспылила она, чего я в ее исполнении никогда раньше не видел. — Это ценный трактат! Это крупица истории, которую нужно сберечь! Ты не понимаешь? Это как сжечь Александрийскую библиотеку в миниатюре!
— Не-е-е-е-ет! — завыл гримуар. Этот вой эхом отдавался в моем черепе, заставляя зубы ныть. — Прошу! Не слушай эту сумасшедшую коллекционершу! Дайте мне спокойно умереть!
Ситуация становилась абсурдной. Я сидел в номере московского пансионата, а передо мной эльфийка и говорящая книга спорили о праве на эвтаназию для учебного пособия.
Я пожал плечами, решив вернуть разговор в русло суровой реальности.
— Шая, послушай меня, — сказал я твердо. — Дело не в моем желании или нежелании быть вандалом. Если я не окончу обучение и не сожгу его, то умру. Таков договор.
Она замолчала, глядя на меня.
— Это магическая клятва на крови, — пояснил я. — Она нерушима. Либо он сгорит, освобождая заключенную в нем сущность, либо моя жизнь станет платой за нарушение условий. Третьего не дано. Я не готов жертвовать собой ради сохранения музейного экспоната, каким бы ценным он ни был.
— Вот-вот! — радостно вклинился букварь. — Послушай своего партнера, листоухая. Он дело говорит. Умный мужик, хоть и бывший пьяница. Жить хочет.