Про Алину я даже думать не собирался, потому что это глупость. У этой курицы не хватит ни мозгов, ни денег, ни связей нанять бригаду с автоматическим оружием.
Крепче сжав руль здоровой рукой, я выпрямился.
Я их убил.
Троих. За две секунды. Без оружия, без единого выстрела. Можно сказать, что я сделал это силой мысли, если не знать саму суть этой магии. Остановил сердце, заставил задохнуться, ударил по мозгу.
Внутри шевельнулся холодный червячок сомнения. А мог ли я поступить иначе?
Технически мог. Парализовать, вырубить, сломать руки. Они остались бы живы. Очнулись бы в реанимации или в камере, покалеченные, но живые.
Я жестко оборвал сам себя. Нет.
Это была не драка в баре, а полноценное покушение. Меня приехали убивать. Не пугать, не предупреждать, а именно убивать. Люди в масках, с глушителями, на машине без номеров. Они знали, на что шли. И останься они в живых, получили бы информацию о моей силе. А к чему это приведет, даже предположить страшно.
Мне такого счастья не надо.
И если бы я их пощадил, они бы вернулись. Не завтра, так через неделю. Или прислали бы других, поумнее и поудачливее. Оставить врага за спиной — значит подставить под удар не только себя, но и тех, кто рядом. Отца. Сестру. Шаю. Девчонок в Феодосии.
Вспомнился первый день в Феодосии. Мое испуганное и растерянное отражение в зеркале. Я тогда не знал, как жить в этом теле, кто я вообще такой. А сегодня я хладнокровно ликвидировал группу зачистки.
Тряска в руках, если и была, то только от пережитого адреналина и шока. Страх, если и был, то не тот сковывающий тело и вводящий в ступор, нет. Страх человека за свою жизнь, вынуждающий действовать.
Я изменился, с этим фактом спорить было глупо. Сросся с этим миром, телом и фамилией. И эта новая версия меня, в которой растворялся старый Виктор Громов, обязательно выживет, потому что рефлексирующий Алексей Воробьев остался бы лежать на том перекрестке с дыркой в голове. Снова.
Я все сделал правильно. Ни себя, ни кого-либо из близких в обиду я не дам.
Ворота особняка отворились передо мной, впуская «Имперор» на гравийную дорожку. Свет фар выхватил из темноты фигуру Григория Палыча, стоявшего на крыльце. Он, видимо, услышал звук мотора и вышел встречать, несмотря на поздний час.
Я остановил машину. Двигатель затих, но в ушах продолжало звенеть.
Медленно, стараясь не тревожить раненое плечо, я открыл дверь и выбрался наружу.
Дзинь. Хруст.
Остатки бокового стекла осыпались на гравий, сверкая в свете фонаря как россыпь дешевых бриллиантов.
Лицо дворецкого даже не дрогнуло, но взгляд его стал жестким и колючим. Он скользнул взглядом по разбитому окну, безошибочно выхватил характерные отверстия в обшивке двери, и остановился на моем плече, где пиджак пропитался кровью.
— Молодой господин, — его голос прозвучал глуше обычного, но в нем была слышна собранность человека, который уже видел подобное. — Вы ранены. Сильно?
Он шагнул ко мне, но не суетливо, а быстро и четко.
— Жить буду, Григорий Палыч, — выдохнул я, выбираясь из машины и стараясь не морщиться. — Царапина. Машину жалко. Отцовская все-таки.
— Железо чинится, — отрезал дворецкий, подставляя мне плечо для опоры. Он не спрашивал, что случилось. Он уже явно все понял. — В дом, Виктор Андреевич. Я вызову врача. У Андрея Ивановича есть проверенный хирург, он язык за зубами держит.
— Отставить хирурга, — я покачал головой, чувствуя, как от потери адреналина начинают дрожать колени. — Лишние уши нам ни к чему. Сам справлюсь.
Палыч на секунду замер, вглядываясь в мое лицо, словно проверяя, не в бреду ли я, затем коротко кивнул.
— Понял. Что нужно?
— Аптечка. Игла, нитки или лучше леска, спирт или водка. Лучше спирт. Ножницы и бинты.
Мы вошли в холл. Яркий свет люстры резанул по глазам, заставив меня сощуриться. Я с трудом стянул с себя уцелевший рукав пиджака, бросив испорченную вещь на пол.
— Игла и нитки? — переспросил дворецкий уже на ходу, направляясь в сторону кухни, словно только сейчас осознав суть сказанного. — Шить будете?
— Придется, — я поморщился, отдирая присохшую рубашку от раны. Ткань отходила с мясом, вызывая новую вспышку боли. — Края разошлись, само не затянется. Пара стежков, не больше.
— Пулевое? — спросил он утвердительно, даже не оборачиваясь.
— Оно самое.
Григорий Палыч остановился в дверях кухни и обернулся с оценивающим выражением лица.
— Калибр?
— Девять миллиметров, стандартный патрон, — ответил я, стягивая рубашку окончательно и оставаясь по пояс голым. — Но судя по тому, как разворотило мягкие ткани, пуля была экспансивная. Раскрылась, зараза. Повезло, что по касательной прошла, кость не задела.