Дворецкий цокнул языком, качая головой.
— В рубашке родились, Виктор Андреевич. Проходите, тут свет лучше. Я сейчас.
Я прошел на кухню и тяжело опустился на стул. Плечо горело огнем, кровь продолжала сочиться, стекая по руке и пачкая пол.
Через минуту появилась заспанная горничная с пластиковым кейсом аптечки. Увидев окровавленного меня, она ойкнула и прижала ладонь ко рту, но под строгим взглядом вошедшего следом Палыча тут же взяла себя в руки.
Григорий поставил на стол серебряный поднос. Бутылка водки «Империал», стопка, ножницы. Рядом он положил катушку черных ниток и обычную швейную иглу. А затем, покопавшись в кармане, извлек широкий кожаный ремень, свернутый в кольцо, и положил его передо мной.
Я удивленно посмотрел на этот натюрморт.
— Это зачем? — кивнул я на ремень.
— Если вы надумали шить себя сами, молодой господин, — спокойно пояснил Григорий Палыч, откупоривая водку, — то лучше это зажать в зубах. Чтобы эмаль не покрошить и язык не прикусить.
Я усмехнулся, принимая этот жест заботы, и тут же удивился опыту этого человека. Видимо, девяностые здесь вместе с Андреем Ивановичем прошли интересно.
— Спасибо, Палыч. Ценю.
Я взял иглу и катушку. Как врач, я прекрасно знал, что шить рану обычной хлопковой ниткой — это варварство. Хлопок гигроскопичен, он работает как фитиль, затягивая внутрь раны любую грязь и бактерии с поверхности кожи. Это прямой путь к нагноению, лигатурным свищам и прочим прелестям воспалительного процесса. В идеале нужен шелк, капрон или полипропилен.
— Есть у кого-нибудь шелковая нить? Или леска рыболовная, тонкая? — спросил я с надеждой.
Григорий и горничная переглянулись.
— У барыни… у матери вашей покойной, было рукоделие, — неуверенно подала голос горничная. — Там мог быть шелк. Но это искать надо на чердаке…
— Леска… — пробормотал Григорий. Точно, леска была, — он подскочил со стула. — Сидите здесь, молодой господин, я сейчас.
Теперь мы переглядывались месте с горничной.
Через несколько минут Григорий Павлович вернулся с удочкой, у которой на ходу пытался отмотать леску.
— Вот, — сказал он, отрезав длинный кусок от лески. — Не думаю, что ваш папенька сильно расстроится. Он ее последний раз в руки брал лет двадцать назад. Все выкинуть грозился.
— Зато кого-то из дома выгнать решился за буквально пару минут, — съерничал я.
Григорий Павлович пожал плечами, мол, не он принимал такие решения.
— Налейте спирта в стакан, — скомандовал я.
Дворецкий выполнил просьбу. Я бросил иглу и моток лески в водку.
— Пусть полежат. Знаю, что это не стерилизация, но хоть какую-то гадость убьет. В идеале завтра придется купить антибиотиков и обколоть это место.
Дальше я взял ремень, протер его водкой и зажал в зубах. Сочетание вкуса старой кожи и спирта было весьма странным.
— Светить сюда, — приказал я горничной.
Первый прокол. Кожа на плече плотная, игла шла туго. Я зарычал сквозь ремень, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Руки не дрожали — сработала мышечная память хирурга. Стежок. Узел.
Григорий Палыч стоял рядом, подавая тампоны, смоченные водкой, и смотрел на процесс с мрачным уважением. Он видел кровь и боль, но не отворачивался.
Второй стежок. Третий.
Я чувствовал, как игла проходит сквозь живую ткань, стягивая края рваной раны. Боль была ослепляющей, но я загнал ее в дальний угол сознания, сосредоточившись на механике процесса.
— Господин… вы так умело это делаете, — уважительно отметил дворецкий.
— Работа такая, — процедил я, затягивая очередной узел. — Правда, обычно мои пациенты уже не жалуются на боль.
Четыре шва. Этого достаточно, чтобы свести края. Я обрезал лишнюю леску ножницами, еще раз обработал все водкой.
— Все, — хрипло сказал я.
Горничная, бледная как полотно, но уверенно наложила повязку.
— Спасибо, — кивнул я ей.
Когда девушка ушла, я откинулся на спинку стула. Григорий тут же поставил передо мной чашку горячего сладкого чая.
— Выпейте, господин. Вам нужно восстановить силы. Глюкоза сейчас будет полезна.
Я обхватил чашку обеими руками, чувствуя, как тепло керамики передается ладоням. Дрожь постепенно уходила.
— Григорий Палыч, — сказал я, глядя в темную жидкость. — Сядь.
Он опустился на соседний стул, не сводя с меня глаз.
— Что случилось, Виктор Андреевич? — спросил он тихо. — Кто это был?