Я не выдержал. Не захотел больше слушать бред сумасшедшего старикашки. Он хочет, чтобы всё получилось? Хочет умереть? Что ж, это его решение, а раз так, то совесть моя чиста.
Я схватил со стола флакон, и направился на выход.
- Алекс, Анна и Барс вернутся через два дня. Я попросил их задержать.
Я громко хлопнул дверью. Равнодушный мальчишка проводил меня назад до комнаты. Интересно, знал ли он, что придумал его безумный начальник? Сомневаюсь, что он был бы так же спокоен, если бы знал.
Я швырнул хрупкий флакон на кровать, даже не заботясь о его сохранности. Перед глазами до сих пор мелькали бешенные звездочки, а пульс бился о виски. Перед глазами вновь мелькали воспоминания, которые я так усердно хоронил. Мама, плачущая, но не молящая о пощаде. Отец, который лишь окинул меня взглядом, но ни слова не сказал. Равнодушный мужчина, который собирал прах моих родителей с пола, а затем увез меня их Арха. Решением Совета меня передали ему на поруки, но мне удалось сбежать в аэропорту в Венеции. Лис и Шакал, которые пообещали несбыточное, но очень желанное – месть.
И вот, когда моя месть вот-вот готова свершиться, я чувствую себя настолько паршиво, как было только после смерти родителей. Флакон жжет руки, а мозг отчаянно пытается забыть дорогу до тайного прохода, через который завтра вечером в сонный Арх придет смерть.
Меня радовало лишь одно - Анна и Барс вернутся, когда уже всё свершится. И, чёрт, вот за это старику я был действительно благодарен. У меня есть время, чтобы уговорить Лиса и Шакала оставить Анну мне. У меня есть время спасти хотя бы её.
Весь следующий день я не выходил из комнаты. Сидел взаперти, пропустив и завтрак, и обед. Я думал. Флакон со снотворным для архитекторов лежал у меня в кармане, прожигая его насквозь. По крайней мере мне так казалось. Я не мог выкинуть из головы свой разговор с Верховным, не мог забыть про чертову склянку. Фактически, мне в руки вложили победу. Мне и тем, на кого я работал столько лет. Почему же это меня ни капли не радует? Почему вместо того, чтобы ходить по коридорам и улыбаться, представляя, как уже вечером подвалы Арха наполнятся пленниками, я сижу в комнате и допускаю трусливую мысль вылить содержимое флакона в унитаз? Почему?
Меня не беспокоили. Разве что с Графом у меня вышел весьма занимательный разговор где-то ближе к обеду…
- Зачем ты дуришь её голову? – покончив с расспросами про мой плен, спросил архитектор.
- Кому?
- Не прикидывайся, - Алексей скривился. – Знаешь, я даже подумывал, что ты нас обманываешь и всё это время просто пытался втереться в доверие, потому даже поднимать этот вопрос не хотел. Но Верховный убедил меня, что ты действительно жертва обстоятельств.
Я едва заметно усмехнулся. В какой-то степени старик даже не соврал, однако хотелось с усмешкой добавить, что Графу стоит чаще верить своей интуиции.
- Вы боитесь, что я обижу Аню? – перестав играть в несознанку, спросил я. Граф скривился, но кивнул. – Калла сама в праве решить, с кем ей будет лучше. И поверьте, я позабочусь о её благополучии.
Граф молчал. Просто молчал и сверлил меня недоверчивым взглядом.
- Поклянись мне, что никогда не причинишь ей никакого вреда.
Я поклялся. Ещё ни одну клятву я не давал с такой искренностью.
Мужчина, удовлетворенный прозвучавшей и закрепленной клятвой, уже практически вышел из комнаты, когда вдруг остановился, словно только-только что-то вспомнив.
- Кто дал ей прозвище? – спросил Граф, даже не обернувшись.
- Я. А она придумала мне, - ответил я, не видя причин скрывать очевидное.
Граф вышел, громко хлопнув дверью. В какой-то степени я его понимал, но кто же ему виноват, что он сам не додумался до этого. В любом случае, меня это не касалось. Флакон по-прежнему лежал в кармане, а я принял решение…
Вечером, как и говорил Верховный, меня позвали на общий ужин. Скромный пир, если это так можно назвать. Как и сказал старик, здесь были все. Даже стражам выделили отдельный стол, впрочем, вино разливалось с общей бочки, что мне было на руку.
От чего-то дрожащей рукой я опрокинул содержимое всего флакона в бочку. В общей суматохе меня никто не заметил, да и вряд ли кто вообще обратил внимание на молодого архитектора, который находился на общем пиру лишь милостью Верховного. В этот вечер всё мне благоволило. И это раздражало до чертиков, потому что я понимал, не будь Верховный выжившим из ума стариком – я бы уже сидел в темнице.