– Если ты хочешь рассказать мне о том, что из Архива не уходят с нормальной памятью, то меня уже этим не удивишь.
– Ты не знаешь ничего, – шепчет Оуэн и прижимает меня к себе. Чтобы устоять на ногах, я обхватываю свободной рукой его спину, а другую, с ключом, вытягиваю за ним.
– Но я бы мог все тебе объяснить, – смягчается он. – Я не хочу, чтобы все заканчивалось вот так.
– Ты меня использовал.
– Как и они, – соглашается он. – Но я даю тебе нечто, чего никогда не будет у них. Свободу выбора.
Я вставляю ключ в пустой воздух и начинаю его поворачивать. Дед сказал, что требуется полностью повернуть ключ, но уже на середине поворота я чувствую, как воздух начинает сопротивляться, стягиваться и уплотняться вокруг металла, будто превращаясь в замок. Странное ощущение поднимается по ключу в мои пальцы, и из ничего образуется дверь, едва различимая тень, висящая в воздухе за Оуэном. Я смотрю ему в глаза последний раз. Они совершенно ледяные, пустые и жестокие. Никаких бабочек, никаких сантиментов, никаких улыбок. Все становится проще.
– Я не стану помогать тебе, Оуэн.
– Что ж, зато я согласен помочь тебе в последний раз, – говорит он. – Я убью тебя раньше, чем они до тебя доберутся.
Я держу ключ и отпускаю Оуэна.
– Оуэн, разве ты не заметил?
– Что?
– Твой день закончился! – Я с силой проворачиваю ключ.
Он широко распахивает глаза, слыша позади четкий щелчок. Уже поздно бежать. Дверь распахивается с ужасающей, затягивающей силой, и не в полумрак Коридоров или просторы Архива, а в черную, непроглядную бездну, беззвездный космос. В ничто. Как и рассказывал дед. Но он не упоминал о тяге, такой сильной, будто мы стоим у раскрытой двери самолета. Оуэна тянет назад. Бездна жадно заглатывает его и тянет следом меня. Но я впиваюсь в лапы горгульи изо всех оставшихся у меня сил. Ветер меняет направление и, поглотив Историю, громко захлопывает дверь.
Не остается никаких следов. Ни двери. Ни проема. Только ключ, который вручил мне Роланд, торчит в воздухе, и его шнурок слегка раскачивается.
У меня подгибаются колени.
И тут я слышу прерывистый надсадный кашель.
Уэсли.
Выдернув ключ из скважины, я бегу, огибая горгулий, к краю крыши, где, свернувшись клубком, лежит Уэсли. Под ним растекается лужа крови. Я плюхаюсь рядом.
– Уэс. Уэс, пожалуйста!
Он лежит, сжав зубы и прислонив ладонь к раненому животу. Я все еще без кольца, поэтому, когда кладу его руку себе на плечо, он вздыхает, и меня охватывает – боль страх беспокойство злоба расхаживаю по холлу туда-сюда ее нет дома где же она где она я не должен был уходить паника — я с трудом сосредотачиваюсь на деле и пытаюсь уговорить его встать на ноги.
– Прости! – Я тяну его вверх, стараясь поставить на ноги, пока его боль и страх омывают меня волнами, пока его мысли объединяются с моими. – Нужно, чтобы ты встал. Прости.
По его щекам скатываются слезы, черные от подводки. Его дыхание прерывается, когда я медленно веду его к выходу с крыши. За нами тянется красный след.
– Мак… – говорит он сквозь сжатые зубы.
– Тсс. Все в порядке. Все будет хорошо. – Это наглая ложь. Как он может быть в порядке после того, как потерял столько крови? Мы не сможем спуститься по лестнице. Он не доживет до «скорой». Ему нужна срочная медицинская помощь. Нужен Патрик. Мы подходим к двери, и я вставляю ключ Отряда в замок.
– Я тебя укокошу, если ты посмеешь умереть у меня на руках, Уэс.
Я прижимаю его к себе и тащу за собой в Архив.
Глава тридцать первая
За день до твоей смерти я собираюсь с духом и спрашиваю у тебя, чего ты боишься.
– Все заканчивается, – говоришь ты.
– Но разве тебе не страшно?
Ты очень исхудал. Под твоей кожей, похожей на пергамент, выступают кости.
– Когда я впервые узнал об Архиве, Кензи, – начинаешь ты, выпуская дым из угла рта, – каждый раз, когда я касался чего-либо или кого-либо, я думал: все это будет записано. Вся моя жизнь будет записана. Я получал удовольствие от того, что все так надежно упорядочено. Мы не представляем собой ничего, кроме записанных моментов. Вот как я тогда думал.
Ты откладываешь сигарету на свежевыкрашенные перила крыльца.
– Потом я встретил свои первые Истории, лицом к лицу. Они не имели ничего общего с книгами, списками или файлами. Я не мог этого принять, но все дело в том, что они были людьми. Копиями людей. Единственный способ сохранить личность – не слова, не рамки и не записи. Это плоть, кость и память.