Я могу сделать единственную вещь, хотя и не уверена, хватит ли мне храбрости, но выбора не остается. И я улыбаюсь.
– Мама говорит, не существует вещей, которых не мог бы исправить горячий душ.
Агата мелодично смеется:
– Теперь я вижу, почему Роланд так борется за тебя.
Она встает и обходит стол, ведя по нему пальцами.
– Архив – сложный механизм, – говорит она. – Его предназначение – защищать прошлое. Защищать знание.
– Знание – сила, – говорю я. – В этом все дело?
– Да. Но во многих неверных руках эта сила может служить злу. Может привести к ущербу и расколу. Ты видела, что сотворили эти двое.
Я стараюсь не отводить взгляд.
– Дедушка говорил, что шторм начинается с легкого бриза.
Она встает за моей спиной, и я впиваюсь руками в подлокотники кресла. Раненое запястье начинает болеть.
– Похоже, он мудрый человек, – говорит она, положив руку на спинку кресла.
– Был, – говорю я.
И закрываю глаза, понимая, что время пришло.
Я представляю себе, как золотой ключ вонзится мне в позвоночник, и думаю, будет ли это больно, если из меня вынут смысл моей жизни. Я сглатываю и жду. Но ничего не происходит.
– Мисс Бишоп, – продолжает Агата, – секреты – это неприятная неизбежность. Но их существование оправдано необходимостью. Они защищают нас. И тех, о ком мы заботимся.
Завуалированная угроза едва заметна, но ясна.
– Знание – сила, – подытоживает Агата, и я понимаю, что она стоит уже с другой стороны стола. – Но неведение может оказаться блаженством.
– Согласна, – говорю я и смотрю ей в глаза. – Но, раз узнав, ты уже не можешь вернуться в неведение. Это будет самообман. Можно вырезать воспоминания, но человек уже не будет таким, как прежде. Он будет состоять из пустот. Будь у меня выбор, я бы постаралась научиться жить с тем, что я уже знаю.
В комнате воцаряется тишина, и Агата улыбается:
– Будем надеяться, что ты сделала правильный выбор.
Она достает что-то из кармана пиджака и вкладывает в мою руку, сжав мои пальцы рукой в темной перчатке.
– Будем надеяться, что и я не ошиблась. – Она убирает руку.
В своей ладони я вижу ключ Хранителя, легче, чем тот, который оставил мне дед, новенький, сияющий, но не хуже других – ручка, стержень и зубцы. Возможность вернуться домой.
– Это все? – тихо спрашиваю я.
Агата некоторое время молчит. Но в конце концов кивает:
– Пока да.
Глава тридцать четвертая
В кофейне яблоку негде упасть.
Прошла всего пара дней после нашей встречи с Агатой, и ремонт еще далек от завершения – половину оборудования пока не привезли, – но после неудачной затеи с приветственными маффинами мама настояла на небольшой церемонии открытия для жильцов дома, с бесплатным кофе, сластями и выпечкой.
Она, сияя, болтает с людьми и, даже несмотря на подозрительный режим слишком веселого электровеника, выглядит искренне счастливой. Папа разговаривает с другими мужчинами о сортах кофе и ведет их за прилавок, чтобы показать новую кофемолку, которую для него раздобыла мама. Трое ребятишек, среди них и Джилл, сидят во дворе, болтая ногами на солнышке, попивая ледяные коктейли и отщипывая кусочки от маффина, который они поделили между собой. Маленькая девочка за угловым столом что-то калякает на листе бумаги синим карандашом. Мама заказала только синие – те, что любил Бен. Мисс Анджели восхищается каменной розой в центре пола. И, чудо из чудес, во дворике у стола стоит инвалидное кресло Никса, и когда Бетти отворачивается, он украдкой стряхивает сигаретный пепел. А на его коленях лежит моя «Божественная комедия».
Все просто чудесно.
И все это время я прокручиваю в своей голове три восхитительных слова: «Уэсли Айерс жив». Но мы до сих пор не виделись. Архив еще закрыт, и на моем листке не появляется надписей. Все, что у меня есть, – эти три слова и предостережение Агаты.
– Маккензи Бишоп!
Линдси с разгона влетает в меня, обнимает за шею, и я слегка морщусь, попятившись. Под длинными рукавами и передником скрыты перевязки и множество синяков. От родителей удалось скрыть почти все, кроме запястья. Я сказала, что неудачно упала на пробежке. Не самая удачная ложь, но я вообще устала от вранья. Линдси не отпускает меня. Поскольку на мне кольцо, сейчас она звучит, как дождь вдалеке, звуки губной гармоники и смех. Такой шум мне даже нравится, и я не отстраняюсь.