– Я патрулирую Коридоры, – говорит он.
– Я охочусь за Историями, – продолжаю я.
– И возвращаю их в Архив.
Наша перекличка превращается в игру, полную шепота и переглядываний.
– Я скрываю, кто я на самом деле.
– Я борюсь с мертвыми.
– И вру живым.
– И я одинока.
И тут я понимаю, почему Уэсли улыбается, хотя улыбка так не идет к его подведенным глазам, иссиня-черным волосам, жесткому подбородку и испещренной шрамами коже.
Я больше не одинока. Эти слова крутятся в моей голове, вокруг него, наших колец и ключей. И я тоже начинаю улыбаться.
– Спасибо тебе.
– Не за что, – говорит он и смотрит наверх, в небо. – Уже поздно. Мне пора.
На короткий глупый момент я вдруг пугаюсь, что он уйдет и больше не вернется, а мне придется остаться с этим неохватным одиночеством. Я подавляю чувство паники и делаю над собой усилие, чтобы не последовать за Уэсли к дверям студии.
Вместо этого я продолжаю стоять на месте и наблюдаю, как он прячет ключ под рубашкой, разворачивает кольцо рисунком внутрь. Он выглядит так же, как обычно, и я задумываюсь – неужели и я сама ничуть не изменилась после того, как для меня открылась какая-то новая дверь и так и осталась приотворенной.
– Уэсли, – зову я, и в тот момент, когда он оглядывается, вдруг злюсь сама на себя. – Спокойной ночи, – робко и неуклюже говорю я.
Он улыбается и одним движением сокращает расстояние между нами. Его пальцы легонько поглаживают ключ на моей шее, прежде чем спрятать его мне под воротник. Металл приятно холодит кожу.
– Спокойной ночи, Хранительница, – говорит он и уходит.
Глава десятая
После того как Уэс ушел, я на мгновение задерживаюсь в саду. Смакуя во рту послевкусие наших признаний, я испытываю сладкое чувство свободы и бунта. Чтобы в полной мере насладиться вечерним покоем, я позволяю колючему холодку проникнуть под свою кожу и полностью сосредотачиваюсь на ощущениях.
Дед как-то вывел меня в сад и рассказал, что защитные стены – способные заблокировать шум, исходящий от других людей, – должны казаться именно такими. Броня из непроницаемой тишины. Он говорил, что эти стены намного лучше кольца – они всегда со мной, в моей голове, и могут защитить от всего. Мне только оставалось научиться их возводить.
Но я так и не смогла. Иногда я думаю, что если бы могла вспомнить, каково это – прикасаться к человеку и не ощущать ничего, кроме теплоты кожи…
Но у меня ничего не выходит, а когда я пытаюсь заблокировать шум, становится еще хуже – меня будто бросают на дно океана в хрупком стеклянном аквариуме, а давление и звук пробивают в нем трещины. Дед испробовал все, чтобы меня научить. Поэтому мне остается лишь вспоминать о том, как легко он мог приобнять за плечи собеседника – даже не моргнув, просто и естественно.
Я готова все отдать, лишь бы снова стать нормальной.
Эта мыслишка незаметно прокрадывается в мою голову, но я тут же отгоняю ее прочь. Нет, ни за что. Ничего я не отдам. Я не пожертвую связью, что была у нас с дедом. И тем временем, что провела у ящика Бена. И Роландом, и Архивом, и этим неземным светом и потрясающим ощущением покоя, равного которому мне не доводилось испытать. Это все, что у меня осталось. Это все, что позволяет мне быть самой собой.
Я иду к дверям студии, размышляя об убитой девушке и юноше с окровавленными руками. У меня ведь есть работа. SERVAMUS MEMORIAM. Увидев тучную фигуру за столом в углу, я замираю на пороге.
– Мисс Анджели.
Ее брови взмывают вверх, к пышному пучку прически – я сильно подозреваю, что это шиньон. Секундное удивление, и я понимаю, что меня узнали. Если даже ей и неприятно меня видеть после того, что произошло сегодня утром, она этого не показывает, и я даже какое-то мгновение сомневаюсь, верно ли истолковала ее спешку. Может, она действительно опаздывала на важную встречу.
– Маккензи Бишоп, та, что разносит сласти, – говорит она. Ее голос звучит тихо и почти приветливо. На столе перед ней раскрыто несколько толстых книг с затертыми страницами. Между двумя томами примостилась чашка чая.
– Что вы читаете?
– В основном истории.
Я понимаю, что она имеют в виду те, что по классификации деда начинаются с маленькой «и», и тем не менее слегка вздрагиваю.
– Откуда все это взялось? – Я обвожу рукой тома, занимающие полки.
– Книги? Накопились со временем. Кто-то из жильцов забирал одну, но на ее место приносил две или больше, и студия разрасталась естественным образом. Я уверена, когда Коронадо открывался, полки были укомплектованы классиками в кожаных переплетах, атласами и энциклопедиями. Но теперь это причудливый винегрет из старого, нового и подчас совершенного неожиданного. Прошлым вечером я нашла любовный роман, затесавшийся между адресными книгами. Только представьте себе.