– Ты уже второй раз за день нападаешь на меня.
Я роняю посох, и Уэсли выпрямляется.
– Что за черт, Уэс? – рычу я. – Я могла тебя покалечить.
– Ну, – потирает он горло, – в каком-то смысле ты это уже сделала.
Я легонько толкаю Уэсли, и в мгновение, когда мои ладони касаются его тела, его внутренняя рок-группа начинает грохотать: «нужно убраться от нее от них слишком большой дом огромная лестница противный смех везде стекло прочь отсюда». Я отскакиваю, переводя дыхание. Мне становится дурно. С Оуэном я позабыла о нерасторжимой связи между картинкой и тактильным ощущением – хотя он выглядел живее все живых, его тишина свидетельствовала об обратном. А Уэса можно назвать каким угодно, но только не тихим. Интересно, он успел что-нибудь увидеть, когда мы соприкоснулись? Если да, он ничем этого не показывает.
– А знаешь, – задумчиво говорит он, – для девушки, которая ненавидит прикосновения, ты находишь просто бесконечное количество поводов меня потрогать.
– Что ты здесь делаешь? – огрызаюсь я.
Он кивает на пронумерованные двери:
– Забыл свою сумку в кафе. Хотел вернуться и забрать.
– Через Коридоры?
– А ты как думаешь? Я ведь живу в другом конце города!
– Не знаю, Уэс! Может, проще на такси или автобусом, как все нормальные люди? Или пешком?
Он стучит по стене.
– Конденсированное пространство, понимаешь? Самое лучшее средство передвижения – это Коридоры.
Я протягиваю ему посох:
– Держи свою палку.
– Это не палка, а посох Бо.
Он несколько раз покручивает его в руках. В глазах появляются искорки радости – видно, ему нравятся подобные штучки. Ох уж эти мальчишки! Уэс делает неуловимое движение запястьем, и посох щелкает, превратившись в маленький цилиндр, похожий на эстафетную палочку для бегунов.
Он выжидательно смотрит на меня. Очевидно, должна последовать какая-то реакция.
– О-о-о-ох ты! – без особого энтузиазма выдаю я, он ворчит и убирает свое оружие. Я оглядываюсь в поисках Оуэна, но тот исчез.
– Как прошла охота? – интересуется Уэс.
– Хуже, чем я думала, – говорю я. Кажется, на листке уже скребется новое имя. Я даже не достаю его из кармана. – Когда ты здесь дежурил, Историй было столько же?
– Не могу такого сказать. Немного странно, но ничего экстраординарного и неподконтрольного. Не знаю, возможно, мне доверяли работу не полностью, а только частично.
– Что ж, теперь все иначе. Я разбираюсь с одной Историей, а вместо нее на листе появляются три новых. Прямо как это древнегреческое чудовище…
– Лернейская гидра, – подсказывает он и, увидев выражение на моем лице, добавляет: – Опять ты со своим скептицизмом. Однажды я заглянул в Смитсоновский музей. Попробуй как-нибудь. Приложи руки к старинным экспонатам. Это намного приятнее, чем читать книги.
– А разве все они не под стеклом?
– Да, но… – Он пожимает плечами, когда мы подходим к двери. – Ты закончила на сегодня?
Я думаю, что где-то во тьме притаился Оуэн. Но я пообещала ему день отсрочки. И мне ужасно хочется в душ.
– Да, – решаюсь я. – Пойдем.
Мы прощаемся в вестибюле, и я уже собираюсь подняться вверх по лестнице, но, повинуясь странному чувству, сворачиваю в студию.
Анджели мне никак не помогла, если не считать помощью отповедь «Оставьте прошлое в покое». Я не могу этого сделать, пока не узнаю, что на самом деле произошло. Должны быть какие-то улики. Я не знаю, где их искать, но представляю себе, откуда можно начать.
Гостевые книги занимают целую полку, половина – в синих обложках, половина – красные. Я снимаю самую старую в синем переплете – с первыми годами после перепланировки – и слегка сдвигаю оставшиеся, чтобы пропажа не бросалась в глаза. Потом возвращаюсь домой, где мама химичит на кухне, папа отсиживается в углу гостиной с очередной книгой, а на столе в открытой коробке стынет пицца. Я отвечаю на вопросы о длительности и качестве моего забега, наслаждаюсь великолепным душем и падаю на постель с ломтем холодной пиццы в одной руке и гостевой книгой в другой. Жуя, листаю страницы. Должна быть какая-то подсказка. В год открытия здесь полно имен, но следующие три года представляют собой пустое белое поле. Я пролистываю 1954 год, надеясь за что-нибудь зацепиться.
В конце концов я обратила внимание не на сами имена, а на их очевидное отсутствие. В первый год все квартиры расписаны, более того, составлен огромный лист ожидания. В тот год, когда записи восстанавливаются после пробела, более дюжины квартир значатся свободными. Неужели одного убийства было достаточно, чтобы Коронадо опустел? А может, двух убийств? Я вспоминаю Маркуса Эллинга и черную пустоту в том месте, где должна была произойти его смерть. Его имя значится в списке с первого года. А спустя три года его квартира уже пуста. Люди съезжали из-за того, что происходили убийства? Или часть из них были жертвами? Я достаю ручку и свой Архивный лист. Перевернув его, пишу имена других жильцов, чьи квартиры оказались пустыми после того, как возобновились записи.