– Легок на помине, – говорит папа. – Маккензи как раз собиралась…
– Скрыться от чего? – перебиваю я папу.
– От гнева Чеза Айерса, в западне которого я мучился долгие дни. Недели. Годы. – Он картинно утыкается лбом в дверь. – Я даже не знаю, как это описать.
– Мы же только вчера виделись.
– Ну и что. А ощущение было такое, что годы. А теперь я пришел молить о кофе и принес конфет, чтобы спасти тебя от гнета и самодурства… – Он вовремя замечает маму, стоящую неподалеку со скрещенными на груди руками. – Ой, здравствуйте!
– А ты, наверное, тот самый парень, – говорит мама. Я закатываю глаза, но Уэсли улыбается. Не с хитрецой, как обычно. Его темные волосы и подведенные глаза не должны сочетаться с такой искренней, почти детской улыбкой, но все ровно наоборот.
– А вы, наверное, та самая мама, – говорит он и протискивается мимо меня в комнату. Переложив пакет в левую руку, он протягивает маме правую. – Уэсли Айерс.
Мама сбита с толку его приветливостью и непринужденным тоном. Я понимаю ее, потому что испытала то же самое.
Он даже не вздрагивает, когда она прикасается к его руке.
– Кажется, я знаю, почему ты нравишься моей дочери.
Он улыбается еще шире:
– Как вы думаете, она пала жертвой моего потрясающего очарования, моей сногсшибательной красоты или дело в том, что я поставляю ей сласти?
Мама смеется.
– Доброе утро, мистер Бишоп.
– Прекрасный день сегодня, – говорит папа. – Идите, развлекитесь как следует. Мы с мамой вдвоем справимся.
– Замечательно! – Уэс берет меня под руку, и на меня обрушивается шум. Я слегка отталкиваю его, пытаясь заблокировать басы, и клянусь себе, что сделаю ему выговор, когда мы останемся наедине.
Мама наливает нам две чашки кофе и провожает до двери. Как только дверь за нами закрывается, я сбрасываю руку Уэсли и выдыхаю.
– Засранец!
– Маккензи Бишоп, – говорит он, когда мы выходим на лестничную клетку, – ты была очень, очень плохой девочкой.
– Почему это?
Он обходит перила.
– Ты втянула меня в паутину своего вранья! Не надейся, что я этого не заметил.
Мы идем через студию в сад. Галантно раскрыв дверь, Уэсли выпускает меня на яркий утренний свет. Дождь прекратился, и, крутя головой во все стороны, я размышляю – могла ли Регина спрятать фрагмент своей сказки где-нибудь здесь? Заросший плющом сад может хранить в себе множество тайников. Но если принять во внимание, сколько прошло лет, вряд ли клочок бумажки мог сохраниться в холод и зной.
Уэс плюхается на скамейку и достает из пакета булку с корицей.
– А куда ты на самом деле направлялась, Мак? – Он протягивает пакет мне.
Я с усилием возвращаюсь в реальность и, присев на краешек скамейки, достаю себе булочку.
– Знаешь, – сухо говорю я, – я тут подумывала о том, что стоит поваляться пару часов на солнце, почитать книгу, насладиться летним отдыхом.
– Все еще пытаешься сократить список на своем Архивном листе?
– Ага. – И поговорить с Оуэном. И выяснить, зачем Библиотекарю могло понадобиться скрывать смерти, произошедшие много лет назад. И сделать все это так, чтобы в Архиве не узнали.
– Ты ведь взяла книжку, чтобы сбить родителей со следа? Как хитро с твоей стороны.
Я отщипываю кусочек булочки:
– Знаешь ли, я просто образец коварства.
– Верю, – с набитым ртом бубнит Уэсли. – А насчет твоего листа…
– Да?
– Надеюсь, ты не обидишься. Я не удержался и решил разобраться с одной историей на твоей территории.
Я каменею. Оуэн. Вот почему мне не удалось найти его сегодня утром. Неужели Уэсли отправил его назад? Я стараюсь говорить как можно равнодушнее.
– Что ты имеешь в виду?
– Под Историей? Ну, знаешь, такую штуку, на которую мы с тобой должны охотиться.
Я стараюсь не выказывать паники:
– Я же говорила. Мне не нужна ничья помощь.
– Достаточно будет простого «спасибо», Мак. К тому же я ее не искал. Она сама в меня влетела.
Она? Я достаю листок из кармана. Восемнадцатилетняя Сьюзан Лэнк исчезла. Облегченно вдохнув, я сползаю на скамейку.
– Хорошо, что мне удалось подключить обаяние, – продолжает Уэсли. – Она подумала, что я ее парень. И стоит признать, это здорово упростило дело.
Он проводит рукой по своим нагеленным волосам, жестким, как иглы дикобраза.
– Спасибо тебе, – мягко говорю я.
– Знаю, это трудное слово. Придется потихоньку привыкать.
Я кидаюсь в него оставшимся кусочком булочки.
– Эй, – предупреждает он, – аккуратнее с моими волосами.
– Сколько времени ты проводишь перед зеркалом, чтобы заставить их торчать вот так?
– Вечность, – признается он, – но оно того стоит.