Я не могу дать Оуэну больше времени и не могу избавить его от потери.
Но я могу вручить ему это.
– Оуэн!
Я вздрагиваю, когда Коридоры эхом повторяют мой голос.
– Оуэн! – снова зову я, задерживая дыхание и стараясь услышать хоть что-то. Он все еще прячется. Я уже собираюсь проследить его по стенам – хотя в прошлый раз они мне мало помогли – когда вдруг слышу его: тихое, осторожное приглашение.
Напев. Едва различимый, далекий, словно нить воспоминаний, за которую можно ухватиться и пойти по следу.
Я кружу по проходам, позволяя мелодии вести себя, и нахожу Оуэна в укромном закутке. Здесь нет дверей и нет обычного освещения, изливающегося через замочные скважины, поэтому стоит непроницаемая темнота. Неудивительно, что мне не удалось его найти. Я едва могу различить очертания предметов. Сейчас он похож на черную фигуру в серебряной короне, прижавшуюся к стене. Склонив голову, Оуэн напевает и водит пальцем по темной полоске на своей ладони.
Он поднимает голову, и мелодия обрывается.
– Маккензи.
Его голос спокоен, но глаза заметно напряжены, будто он держится из последних сил.
– Мой день уже прошел?
– Еще нет. – Я захожу в его закуток и опускаюсь на пол рядом с Оуэном. – Я тут кое-что нашла. Кажется, твое.
Я протягиваю ему открытую ладонь. Металлическое кольцо, держащее бумажный сверток, слабо поблескивает в темноте.
Он широко распахивает глаза.
– Откуда ты?.. – шепчет он дрожащим голосом.
– Нашла во рту горгульи, – говорю я. – На крыше Коронадо.
Я протягиваю ему свою находку, и когда он, забирая ее, слегка касается моей руки, меня на мгновение охватывают тишина и спокойствие.
Он крутит в руках мой подарок.
– Как тебе…
– Я там теперь живу.
Оуэн прерывисто вздыхает:
– Так вот куда ведут эти двери? – В его голосе сквозит неприкрытая тоска. – Кажется, я с самого начала это чувствовал.
Он достает хрупкую бумажку из кольца и читает в темноте. Я смотрю, как движутся его губы, когда он еле слышно повторяет прочитанное.
– Это из той сказки, – шепчет он, – которую она сочинила перед гибелью.
– О чем была сказка?
Его глаза затуманиваются. У меня не укладывается в голове, что он способен вспомнить подобное. Но тут я вспоминаю о том, что он провел десятилетия во сне. Убийство Регины для него – такая же свежая, болезненная рана, как гибель Бена для меня.
– Это было что-то вроде одиссеи. Она сотворила из Коронадо гигантский мир, с семью этажами, полными приключений. Герой боролся с драконами в пещерах, взбирался по отвесным стенам, заоблачным горам, преодолевал смертельные опасности. – Он тихо смеется, предаваясь воспоминаниям. – Регина могла придумать сказку из ничего. – Он сжимает кольцо и бумажку в ладони. – Могу я оставить это себе, пока день не кончен?
Я киваю, и его глаза светятся надеждой. Прямо как я и хотела. И я ненавижу себя за то, что украду у него эту последнюю искру надежды, но у меня нет выбора. Я должна знать.
– Когда мы встречались в прошлый раз, ты хотел рассказать мне о Роберте. Что с ним было дальше?
Свет гаснет в глазах Оуэна, будто я задула огонек свечи.
– Он сбежал, – цедит он сквозь сжатые зубы. – Ему позволили скрыться. Я позволил. Я был ее старшим братом, и я… – Его голос полон боли, но глаза, глядящие на меня, ясные, трезвые. – Когда я очнулся здесь, то сперва подумал, что попал в ад. Что наказан за то, что не смог найти Роберта, не перевернул мир вверх дном и не разыскал его. За то, что не растерзал его в клочья. А я бы это сделал, Маккензи, я бы это сделал. Он этого заслуживал. Он заслуживал много худшего.
Мое горло сжимает тисками, когда я говорю ему то, что сама слышала бессчетное количество раз:
– Этим ее не вернуть.
– Знаю. Поверь, я это знаю. И я бы сделал намного хуже, – признается он, – если бы знал, что этим можно вернуть ее к жизни. Я бы поменял местами белое и черное, я бы торговал душами. Я бы разнес этот мир на куски. Я нарушил бы любое правило, лишь бы ее вернуть.
У меня болит сердце. Не перечесть, сколько раз я сидела перед ящиком Бена и размышляла, как его разбудить. И не могу отрицать, как часто после встречи с Оуэном я думала, что Бен не сорвется: если Оуэн смог, почему Бен не справится?
– Я должен был ее защищать, – говорит он, – а ее убили из-за меня. – Наверное, он расценивает мое молчание как жалость, потому что добавляет: – Я даже не прошу, чтобы ты меня поняла.
Но все дело в том, что я его понимаю. Слишком хорошо.
– Мой младший брат погиб, – говорю я. Слова сами собой слетают с языка, я не могу ничего поделать. Оуэн не говорит стандартного «мне жаль». Он просто пододвигается ближе, так что мы почти соприкасаемся.