– Что случилось? – спрашивает он.
– Его убили, – шепчу я, – сбила машина. Водитель скрылся. Я бы все отдала, чтобы заново прожить это утро, чтобы довести Бена до школы, лишние пять минут обнимать его, держать за руку, сделать что-нибудь, чтобы не допустить того, что произошло. Когда он переходил улицу.
– А если бы ты нашла водителя… – начинает Оуэн.
– Я бы его убила. – В моем голосе нет ни тени сомнения.
Воцаряется тишина.
– Каким он был? – спрашивает Оуэн, коснувшись своим коленом моего. Это происходит так просто, словно я обычная девушка, а он – обычный парень, и мы сидим в коридоре – любом, но не в Коридорах, – и я не рассказываю о погибшем брате Историю, которую должна отправить на Возврат.
– Бен? Он был слишком серьезным для своих лет. Ему невозможно было соврать, даже про Санта-Клауса и Пасхального Кролика. Он надевал пластмассовые очки без линз и смотрел на тебя, словно выискивая трещинки. И ни на чем, кроме рисования, не хотел сосредотачиваться. Он был очень одаренный мальчик. И часто меня смешил. – С самой смерти Бена я о нем ни разу так не говорила. – Иногда он мог быть настоящим сорванцом. Ненавидел делиться. Он предпочитал сломать вещь, а не уступить ее. Как-то раз он сломал целую коробку карандашей, потому что я хотела взять один. Будто надеялся, что ими нельзя уже будет пользоваться. А я взяла маленькую пластиковую точилку и заточила все сломанные половинки, так что у каждого оказалось по набору. Они стали вдвое короче, но ими все равно можно было рисовать. Это свело его с ума. – Я невольно смеюсь, и мне сдавливает грудь. – Мне почему-то кажется, что смеяться – неправильно, – шепотом признаюсь я.
– Разве это не странно? Будто после того, как их не стало, ты можешь помнить только хорошее. Но человек – не собрание одних достоинств.
Я чувствую поскребывание букв в кармане, но не обращаю внимания.
– Я ходила к полкам навещать его, – продолжаю я. – Говорила с ним, точнее, с его ящиком, рассказывала о том, что он пропустил. Ничего особенного, конечно. Что-то обычное, прозаическое. Но как бы я ни старалась хранить о нем память, рано или поздно все начинает забываться. Постепенно, деталь за деталью. Иногда мне кажется, что я не открываю ящик и не пытаюсь разбудить его только из-за того, что сознаю: это будет не настоящий Бен. Мне сказали, что в этом нет никакого смысла, потому что он не будет иметь ничего общего с человеком, которого я знала и любила.
– Потому что Истории – это не люди.
Я вздрагиваю:
– Нет. Дело не в этом.
Хотя многие Истории не являются человечными, как сам Оуэн.
– Дело в том, что Истории следуют определенному сценарию. Они срываются. Сознание того, что я могу причинить ему боль, заставить его испытать мучение, а потом все равно отправить на полку, останавливает меня.
Я чувствую, что рука Оуэна зависла над моей. Он ждет, остановлю ли я его. Когда я этого не делаю, он переплетает свои пальцы с моими. Весь мир замирает от его прикосновения. Я запрокидываю голову назад, чтобы она опиралась о стену, и закрываю глаза. Мне нужна эта тишина. Она вытесняет мысли о Бене.
– Я не чувствую, что срываюсь, – говорит Оуэн.
– Потому что ты не срываешься.
– Выходит, это возможно? А что, если…
– Замолчи! – Я высвобождаю свою руку и поднимаюсь.
– Прости меня, – встает он следом. – Я не хотел тебя расстроить.
– Я не расстроена, – говорю я. – Но Бена больше нет. Его невозможно вернуть.
Я говорю это скорее всего самой себе, а не ему. Я отворачиваюсь. Мне нужно идти. Нужно охотиться.
– Подожди, – говорит он и снова берет меня за руку. Меня заполняет тишина, а он показывает мне листок, завернутый в кольцо. – Если найдешь еще записки от Регины, ты принесешь их мне?
Я замираю на выходе из закутка.
– Прошу тебя, Маккензи. Это все, что у меня осталось. Что бы ты отдала за вещь Бена, которую могла бы хранить?
Я вспоминаю о том, как высыпала на кровать содержимое коробки с вещами Бена, как лихорадочно искала хотя бы обрывок, блеклую картинку. Как баюкала дурацкие очки, сохранившие размытое воспоминание.
– Я постараюсь, – говорю я, и Оуэн порывисто обнимает меня. Я вздрагиваю по привычке, но чувствую лишь спокойствие и тишину.
– Спасибо, – шепчет он мне в ухо. От прикосновения его губ к моей коже краска заливает мое лицо. Потом он раскрывает объятия, забирая всю тишину и покой с собой, и отступает в темноту, так что видна только корона серебристых волос. Я заставляю себя уйти на охоту.
Как бы ни было приятно его прикосновение, расхаживая по Коридорам, я думаю совсем о другом. О его словах. Я пыталась избавиться от этих мыслей, но они снова и снова крутились в моей голове.