***
Розовый вечер, Тягучий и липкий, Лето - не лето, - Молчанием пытка, Солнечный панцирь стекла, Зелени темной зола. Город, зажженный Под розовой лампой, Словно униженка В отблеске рампы, Раны свои оголив, Щурится в черной пыли Сквозь синяки и ожоги, И пепел, В рваной одежде, В бензиновом ветре: «Бей меня, мразь, подколодная, Бей! Пей мои слезы соленые, Пей!» Дети - предатели, дети - иуды Судятся всласть за проценты и ссуды; Век бы не слышали плач В мареве мнимых удач. Чувствую город ( Так чувствуют душу): Тяжесть молчания - Голод гнетущий; - Век не забуду о том, В скорби мой преданный дом.
Геометрия Лобачевского
«Уже написан Вертер» Б. Пастернак. Моим друзьям, которые уже не вместе. 1. Раскачайте в бокале своем «Мерло» До кроваво-красных смешных полос, В этом мире сегодня умерло Что - неясно, но так до слез Прибираю и прячу самые Вещи легкие, мятые под покров, Пресекается лето заново Кашалотом комодов и ящиков. И пускай тебя не касается, Буду той же, нежной, но с теми ли? Луч холодный котом ласкается По земному глухому темени. Раскачайте в бокале своем «Мерло» До кроваво-красных смешных полос, В этом мире сегодня умерло Что - неясно, но так до слез. 2. Жаль, что линии не кончаются Перед тем, чтобы пересечься. Лучше б сразу врозь замолчали мы, Чем сейчас, вот так, враз, осечься. В траектории недозволенной Крест и выхлест огрешных линий. Нам петлей сквозной, на троих тугой, По лопаткам протяжным ливнем. Рук, замкнувшихся в странной заперти- Не найдешь на таких вот судей. Что ж, попробуй, ученый, ты запрети Перехлест параллельных судеб. 3. Да, я сегодня готова к боли. Расскаясь, скрыться. Век двадцать первый так осторожен В самоубийствах. Всем проще стало жить понарошку, С кривой усмешкой. Пускай другая в любовной лени Тебя утешит. И наполняет свои намеки Особым смыслом. Век двадцать первый так осторожен В самоубийствах. 4. Не скучай за мной, пару пустяков, От любовных ран нам не сдохнуть. Ведь любовь не больше моих стихов, На скамеечке тихих вздохов. И когда опять сталью зазвенит Перехлест параллельных линий, Ты поморщишься, будто шрам саднит, Но не вспомнишь мое имя. В глубине свой стыд на тугой засов Силой воли закрыв насильно, Ты об этих строчках ее стихов Скажешь: «вычурно и красиво»... 5. Целый день была словно в колбе яд. Слышал? Как по требованию эгоизма Пространство сломалось? В него ушло все, что было искренним, голосистым. Целый день была будто мятый бок. Слышал? Как по требованию эгоизма Параллельные рельсы железных дорог Расскрестились друг с другом со свистом. Мне теперь смеяться на твой упрек, Продолжать не имеет смысла. Слышал? Почему же не уберег От анархии эгоизма. 6. Ни рубца, ни раны От нашего столкновения. Даже обидно, что мир так игрушечен. Заряди хоть пистолет, Хоть пушечку - Выстрелит, детская, Лишь дуновением. Ни слез, ни боли, Ни адского кровопролития. Ступай себе, милый, подальше, Хоть с Одином. Мне тоже уютней Внимательным зрителем, Чем куклой под поезд С каренинским орденом. Могла бы и дольше проспорить с тобой, Теперь мне, как будто, сердиться и незачем. Свой шкаф очищаю от летних вещей, Уже успокоившись скомканным вечером.
Бал благодарения
Этот цикл- игра. Этот цикл- благодарность тем великим людям, которые, по сути, и научили меня писать стихи. Игра, потому что я напрямую не говорю об этих людях, но ритмикой стиха и образами даю понять, кому из поэтов посвящено данное стихотворение. Но среди стихотворений-посвящений появляются стихотворения, которые не стоит связывать с каким-либо из имен. Внимательный читатель сможет разобраться. Moderato. В канделябрах деревьев сияют прозрачные звезды, Будто горный хрусталь на смычке полуночных цикад. Поддаваясь игре, ветер бросил единственный козырь, И затих, проигравши, и что-то шептал невпопад. Тоньше слуха по саду крадущейся полночи-кошки, Напряженней зрачка, открывая замок темноты, Вместо сказок и тайн получаю хрустальные кошки, Соскользнувшие с неба на гибкие веток зонты. Mazurka На площадке шума полной Лиц знакомых не сыскать. Не хотите, добрый клоун, Вы со мной потанцевать Длинноногий, длиннополый, Чудозвон, мастак, игрок, Поднебесной колокольней Он уперся в потолок. С детства будто бы знакомы, Грустно коротали дни, Вы забытою игрушкой В окон клетчатой тени Улыбнулся светло - лунно Мне большим и тонким ртом, Зазвенело пицекатто Звезд прозрачным бубенцом. Andante. Старая муза убогих поэтов Клячей нечистой повозку везет Полю блесток и мелких монеток Груза тщеславия пошленький гнет Жалятся мысли коварными слепнями, Мыла и пота душистая вонь. Кормитесь Вы не стихами, а сплетнями, Тупо глазея в каминный огонь Милая кляча, когда-то возлюбленной Вам напророчил бессмертье юнец, Что же сейчас вы деснами беззубыми Собственной славы жуете венец? Сon anima Тихо вошла, потихоньку присела На каменных глыб мускулистую спину. Можно, поддавшись полночному сплину Скромно плечом я к тебе прикоснусь? Нет, не на солнце я так обгорела, Это от скорости трения тело В жаркий огонь по пути превратилось, Сложно прожить мне в захлеб, на лету. Что ты молчишь все душа - незнакомка? Или же молишься лунному свету, Или, как прежде, летаешь все где-то, Скрывши от прочих свою наготу. Все говорят: «душ чужих нам потемки», Что ж соя замолчала, боль скомкав. Только родившись и только проснувшись, Старою стала, узнав пустоту Каплей скользнет оброненное слово, Выплакать небо ночное готово Немощность странной случайной обиды, Что обожжет за версту. Da capo et fine Жить заново от обнаженности зимней коры до весенних почек, от пустыни первого снега до птичьего следа, оставившего на нем трехпалый подчерк без предшественников и потомков, оставивших том стихов на потом, от парусов рыжих листьев, оторванных норд- вестом с привычного места, свалявшихся карнавальным кружевом под Горбатым мостом от полной изморози, ноябрьского самоуничтожения и до майской завязи, еще до плода рождения Da capо et fine.