2. Анечка была талантливой. Даже, по-своему, гениальной. Да, назову эту особенность так, поскольку дар ее - настоящая редкость. Такие, как Анечка, очень уж своеобразно протестуют против собственной предопределенности. Против этой идиотской начинки: коктейля генов, жизненных обстоятельств, комплексов, привитых домашним и школьным воспитанием и других неслучайных случайностей. Они, попросту, брезгуют соприкасаться с обыденностью планеты Земля. Анечка не умела ни танцевать, ни петь, ни играть на музыкальных инструментах. Книжек не читала и гипнозом не владела. Но... она заставляла окружающих поверить в то, что наделена практически всеми талантами; что и «творить» умела получше, чем остальные. Стоило кому-то заикнуться, что он сочиняет стихи, тут же выяснялось - Аня настрочила целый роман. Да такой, что главные редакторы двух известных издательств передрались до гипертонических кризов, пытаясь заполучить столь ценную рукопись. Кто-то из гостей увлекался танцами - она, ну совершенно случайно, оказывалась чемпионом Европы по бальным танцам - и вот уже включает диск. Изгибаясь по полу, изображала драматичный contemp (хотя, признаться честно, довольно таки пластично изображала). Мимикрировать она умела гениально. Вот что поразительно - окружающие верили в ее мимикрию! Правда, Анькины друзья звезд с неба не хватали, поэтому и ненаписанные романы, и ритмичное вытирание пола пятой точкой встречали с одинаковым воодушевлением. Сами-то далеко не профи, а наблюдать за ее перевоплощениями было забавно...забавно. Особенно ярко талант проявлялся в отношении мужчин. Низкорослая, пухленькая губошлепка с подтеками почечных синяков под глазами мгновенно перевоплощалась в мяконькую красотку, такую, что «съел бы»... как только на горизонте появлялся любой, самый плюгавенький мужчина. Она преображалась для шестнадцатилетних любознательных онанистов, для мажористых мальчиков на папиных тачках. Для бывших зеков и таджикских гастарбайтеров - одинаково вдохновенно. Не могла иначе. Она иначе просто исчезала. Нет, иногда она и книжки читала. И фильмы незамысловатые смотрела. Про роковых красоток - любимые самые. Становилась тогда Монро или Дитрих. Особенно нравилось играть в Клеопатру. Поклонники млели. Ждала похвалы. Ревниво выпрашивала комплименты. Мы жили прямо под Аниной квартирой. Нам хорошо была слышна изнанка придуманной жизни. Хотели того или нет. Раз в неделю, стабильно, будто по кармическому расписанию, соседи устраивали день открытых дверей в свою реальность. Двери эти громко хлопали. Слышался Анькин визг. Кто-то стенал навзрыд. Возня. На парадную, будто из состояния дежавю, неизменно прорывалась потрепанная, зареванная личность. Ее пытались вернуть обратно в квартиру, но Анька всё-таки выскальзывала наружу, зализывать раны. Будто битая кошка. Впрочем, почему будто. Отец периодически стегал ремнем любившую гульнуть дочь. Она, совсем уж по-кошачьи, выцарапывалась, выкручивалась; шипя и кусаясь, сбегала от побоев. Здесь, на парадной, вытирала глаза, поправляла юбчонку. Пригладив шерстку, садилась на подоконник, гордо отвернув голову в окно - и... ничего не происходило. В такие моменты она отказывалась быть. Нет, все-таки какая-то частичка ее романтического спектакля обитала и здесь, в этом ущербном мире. Иначе, как можно объяснить то обстоятельство, что Клеопатра - Монро всё-таки влюбилась вполне по-земному. Выгуливала как-то свою суровую породистую псину и, далее, по сюжету, «а тут ОН». Приземистый кривоногий южанин легкой лохматости, с такой же суровой породистой псиной. Дело шло к свадьбе. Игры в Клеопатру жениху надоели быстро, а прочие таланты будущей жены были попросту до фени. Всё-таки настоящий самец, а не папин-мамин половозрелый детеныш. Анька бесилась. Ее Клеопатра исчезала. Самец на все ее истерики только хмыкал, а однажды предложил попробовать «настоящую сказку». На этой стадии мое с ней знакомство оборвалось. По слухам, свадьба так и не состоялась. Невеста наведывалась в реальный мир всё реже и реже. Сколько раз я встречала ее с застывшим рыбьим взглядом, механически скользящую из пункта «А» в пункт «Б». Слепая донная рыба. Сом видит сон. На приветствия и всякую прочую лабуду вне своего аквариума она по-просту не реагировала. Подсадивший ее жених сбежал. Оставив Анне своего наследника в пузе, Аниному папе - инфаркт, маме - бесконечные долги за лечение непутевой дочери в наркологических клиниках. Скандалы участились, непрерывно орал ребенок. Аня, застревая в лифте (забывала нажать кнопку), устраивала истерики на всю парадную. Каждую неделю ее одинаково изумлял тот факт, что из закрытой лифтовой кабины нет выхода даже для улетающих в нирвану наркоманов со стажем. То, вдруг, чаще по ночам, она ломилась во все двери с воплями о том, что ее хочет убить родной отец или очередной любовник. Никто участкового не вызывал. Семья ведь приличная. Измаявшаяся Анькина мать - главный бухгалтер в какой-то фирме или даже банке - все еще пыталась создавать видимость благополучной семьи. Что было дальше, я узнала постфактум от самой главной героини. Еще год или два - матери удалось излечить чрезмерно увлекшуюся сказкой дочь (неизвестно, в какие шаманские бубны она била, но эта часть истории заканчивается хеппи-эндом). За это время сказочница сменила двух мужей, второй из которых скоропостижно скончался от передозировки. Он, вечновлюбленный, вечногонимый Анькой, умеющий прощать ее и ждать... Наконец-то дождался. Возлюбленная поделилась с ним своей сказкой. Незадолго до его смерти, Аня родила второго ребенка. Дочь. После - постояла еще на самом краешке. Заглянула вниз. Смачно и брутально плюнула в бездну. Развернулась. От края отошла подальше. Теперь уже в сказки не играет. Не воображает себя автором ненаписанного романа, не воображает Монро. Вышла замуж за моряка-механика. Единственное теперь развлечение, когда детей спать уложит, бухать с подругой-морячкой в баре во дворе. Назло продолжающему рукоприкладство отцу. 3. К нашей с ней первой встречи я готовилась обстоятельно. Книги, справочники, интернет - даже на специальные курсы собиралась записаться. Хорошо, что не успела, так как бесполезна она, вся эта подготовка. Вот только увидела Ее - сразу поняла, что зря время теряла. На меня в казенном платочке с зеленчатым узорчиком «Минздрав», стянутая пеленками под подбородок, смотрела самая настоящая дама. И не могла она еще толком глаза разжать, веки отекли после родов, но выглядела вполне величественно. На мой полный растерянности вопрос: «Ну, и как же я с такой малявкой справлюсь?» - пожевала тонкими губками, произнесла что-то вроде: «М-дя...» (явно подразумевая: «Ну и мамашу мне выдали»). Затем смилостивилась. Ухмыльнулась одним краешком рта, ободряюще так, панибратски - «Ничё, мать, прорвемся». Смачно пукнула и впала в младенческую нирвану. Женская суть проявилась месяцам к восьми. Жадно высматривала через бабушкино плечо как наводить марафет. Запоминала. И запомнила же!!! Через год, с небольшим, красила ресницы воображаемой тушью, мазала губы цветными карандашами. Фасонисто запахнутый халатик. В руке мундштук (он же, в обыденной жизни, преждевременно засохший фломастер), элегантно зажатый между двумя пальчиками, ладошкой кверху. Форсовая походочка, нарочито небрежная... Лиличка? Вы, что ли?... Вечная женственность, вдохновляющая поэтов, привыкшая подчинять своей прихоти. Это всё - у двухлетнего ребенка, еще толком не представляющего, на что оно. Зеркала, зеркала - часами перед зеркалом. Обязательно нужно в него посмотреться, когда плачешь. В три четверти, анфас, в профиль. Без зеркала рыдать как-то уж совсем скучновато. Успокоившись - сумочки, шляпки, духи - запрокинув ножку на ножку, просматривать глянцевый каталог, пока мама стрижет ей, даме, ноготки. Можно было бы сказать, что ребенок просто копирует взрослых. Но лиличек в близком окружении нет. Откуда это в ней? Другая ипостась женственности - куклина мать. Мать всем дворовым и домашним кошечкам и собачкам. Утешительница резиновых утят, благодетельница заблудших душ плюшевых мишек. Узнала что такое боль. Теперь, когда видит, что тебе плохо - приходит, ластится, жалеет. И это - тоже чисто женское, материнское: обнять, пожалеть. Накормить. У нее все сыты: пупс, постоянно сидящий в позе пьяного ковбоя носом в тарелку, Маша, требующая подавать «ок!» (сок) обязательно в пластмассовой дырявой пасочке. Возмущенное «Не! Не! Не!!», если куклина бабушка вздумает изменить сервировку на залитом соком столике. Родители от проявлений дочерней заботы тоже не отвертятся. Вот так женственное не зарождается, не прививается путем дрессуры в институте благородных девиц, а проявляется сразу, неожиданно. Еще толком не умея себя осознать. Встает на неокрепшие детские ножки уже с инстинктивным желанием нравиться; делает первые шаги, организовывая, обустраивая пространство вокруг себя. Научившись держать ложку - кормит. Научившись распознавать боль - жалеет. Проснувшись однажды с криком: «Я! Это - я!» - вдруг становится личностью, хотя вчера еще дочка называла себя в третьем лице «лялей». Личностью маленькой, с характером вполне сформировавшейся женщ