епрерывно орал ребенок. Аня, застревая в лифте (забывала нажать кнопку), устраивала истерики на всю парадную. Каждую неделю ее одинаково изумлял тот факт, что из закрытой лифтовой кабины нет выхода даже для улетающих в нирвану наркоманов со стажем. То, вдруг, чаще по ночам, она ломилась во все двери с воплями о том, что ее хочет убить родной отец или очередной любовник. Никто участкового не вызывал. Семья ведь приличная. Измаявшаяся Анькина мать - главный бухгалтер в какой-то фирме или даже банке - все еще пыталась создавать видимость благополучной семьи. Что было дальше, я узнала постфактум от самой главной героини. Еще год или два - матери удалось излечить чрезмерно увлекшуюся сказкой дочь (неизвестно, в какие шаманские бубны она била, но эта часть истории заканчивается хеппи-эндом). За это время сказочница сменила двух мужей, второй из которых скоропостижно скончался от передозировки. Он, вечновлюбленный, вечногонимый Анькой, умеющий прощать ее и ждать... Наконец-то дождался. Возлюбленная поделилась с ним своей сказкой. Незадолго до его смерти, Аня родила второго ребенка. Дочь. После - постояла еще на самом краешке. Заглянула вниз. Смачно и брутально плюнула в бездну. Развернулась. От края отошла подальше. Теперь уже в сказки не играет. Не воображает себя автором ненаписанного романа, не воображает Монро. Вышла замуж за моряка-механика. Единственное теперь развлечение, когда детей спать уложит, бухать с подругой-морячкой в баре во дворе. Назло продолжающему рукоприкладство отцу. 3. К нашей с ней первой встречи я готовилась обстоятельно. Книги, справочники, интернет - даже на специальные курсы собиралась записаться. Хорошо, что не успела, так как бесполезна она, вся эта подготовка. Вот только увидела Ее - сразу поняла, что зря время теряла. На меня в казенном платочке с зеленчатым узорчиком «Минздрав», стянутая пеленками под подбородок, смотрела самая настоящая дама. И не могла она еще толком глаза разжать, веки отекли после родов, но выглядела вполне величественно. На мой полный растерянности вопрос: «Ну, и как же я с такой малявкой справлюсь?» - пожевала тонкими губками, произнесла что-то вроде: «М-дя...» (явно подразумевая: «Ну и мамашу мне выдали»). Затем смилостивилась. Ухмыльнулась одним краешком рта, ободряюще так, панибратски - «Ничё, мать, прорвемся». Смачно пукнула и впала в младенческую нирвану. Женская суть проявилась месяцам к восьми. Жадно высматривала через бабушкино плечо как наводить марафет. Запоминала. И запомнила же!!! Через год, с небольшим, красила ресницы воображаемой тушью, мазала губы цветными карандашами. Фасонисто запахнутый халатик. В руке мундштук (он же, в обыденной жизни, преждевременно засохший фломастер), элегантно зажатый между двумя пальчиками, ладошкой кверху. Форсовая походочка, нарочито небрежная... Лиличка? Вы, что ли?... Вечная женственность, вдохновляющая поэтов, привыкшая подчинять своей прихоти. Это всё - у двухлетнего ребенка, еще толком не представляющего, на что оно. Зеркала, зеркала - часами перед зеркалом. Обязательно нужно в него посмотреться, когда плачешь. В три четверти, анфас, в профиль. Без зеркала рыдать как-то уж совсем скучновато. Успокоившись - сумочки, шляпки, духи - запрокинув ножку на ножку, просматривать глянцевый каталог, пока мама стрижет ей, даме, ноготки. Можно было бы сказать, что ребенок просто копирует взрослых. Но лиличек в близком окружении нет. Откуда это в ней? Другая ипостась женственности - куклина мать. Мать всем дворовым и домашним кошечкам и собачкам. Утешительница резиновых утят, благодетельница заблудших душ плюшевых мишек. Узнала что такое боль. Теперь, когда видит, что тебе плохо - приходит, ластится, жалеет. И это - тоже чисто женское, материнское: обнять, пожалеть. Накормить. У нее все сыты: пупс, постоянно сидящий в позе пьяного ковбоя носом в тарелку, Маша, требующая подавать «ок!» (сок) обязательно в пластмассовой дырявой пасочке. Возмущенное «Не! Не! Не!!», если куклина бабушка вздумает изменить сервировку на залитом соком столике. Родители от проявлений дочерней заботы тоже не отвертятся. Вот так женственное не зарождается, не прививается путем дрессуры в институте благородных девиц, а проявляется сразу, неожиданно. Еще толком не умея себя осознать. Встает на неокрепшие детские ножки уже с инстинктивным желанием нравиться; делает первые шаги, организовывая, обустраивая пространство вокруг себя. Научившись держать ложку - кормит. Научившись распознавать боль - жалеет. Проснувшись однажды с криком: «Я! Это - я!» - вдруг становится личностью, хотя вчера еще дочка называла себя в третьем лице «лялей». Личностью маленькой, с характером вполне сформировавшейся женщины.