4. Любушкиной маме завидовали все подруги. С мужем, конечно, ей не повезло (а кому сейчас с мужьями везет), но, зато, какая дочка выросла! Бабушки-соседки даже слова дурного про Любушку сказать не могли, напротив, в пример своим безалаберным внукам ставили - умница, не то, что ты, раззвездяй дремучий, с покемонами в голове, жизнь свою про... прожигаешь. Учителя, хотя особых талантов за Любушкой и не замечали, но хвалили за усердие. А еще больше хвалили Любушкину мать - вот что значит, когда родители живут интересами ребенка. Мать после школьных собраний, взбодренная похвалой, еще с большим рвением принималась отрабатывать родительский долг, придумывая для дочери все новые и новые "интересы". В своих обязанностях растворяясь. Любушка, к тому же, ребенок поздний, долгожданный - последний шанс для родителей и ... неожиданная причина распада семьи. Живут двое. Живут правильно. Делают далеко не самую блестящую карьеру под прикрытием заботящихся о повседневном бытике родственников. Родительское - какое может быть мытье посуды, если у ребенка диплом не дописан?!! - к такому не сложно и привыкнуть. И, вот, дипломы дописаны. Найдена, пусть не самая престижная, но и не самая пыльная работа. Мирок двух, праздный и вдохновенный одновременно, как болтовня на вечерней кухне, состоялся. Замкнут на себе, никого третьего в него не пускали. Продержались так лет пять - снова зажужжали встревоженные родственники. Зудели, зудели как укус комариный - что же вы себе думаете?! Детей рожать нужно! Мы, вот, в ваши годы и рожали, и поле пахали, и гулять успевали. Вначале от таких советов молодые отшучивались. Прошло еще года два - начало просачиваться в установившийся уют время. Заметишь, случайно, как чужие дети подросли - кольнет под ложечкой. Прочтешь пару страниц перепечатанного на машинке романа, глянешь на стену, задумавшись. А мысли далеко. По обойным завиточкам скользят; детские мордашки в завитках мерещатся. Возраст. Еще год попыток - родилась Любушка. Мирок был разрушен. Недовольный папаша, уставший от детских хныков и - развешенного на веревочках, кипящего в кастрюльках - везде! везде проникшего бытика, - только и замечал, как изменилась жена. Просто помешалась на материнстве! Что прочла за последнее время? "Мать и дитя"? Без коляски из дому не выходит. Разговоры по вечерам все о последних методиках обучения. Вундеркинда, что ли, растит? Или у нее теперь такой способ самоутверждения? Говорить с ней уже стало не о чем - резюмировал. Кроме как "говорить" глава семью себе не представлял. А новоявленный вундеркинд все больше стал занимать в родительском мирке места: кукушился, капризничал, начал ходить. У нового журнального столика вот уже и угол отгрызен. В рамочках на стене развешаны каляки-маляки. Состриженная кисточка детских волосят помещена в футляр из-под дорогой папиной ручки. А он сам... почему так нервничает? Почувствовал себя окончательно вытесненным из созданного им же гнезда. В итоге, отец семейства исчез. В знак протеста, навсегда удалился из жизни жены и дочери, так счастливо обредших друг друга. Любушкину мать это обстоятельство огорчало недолго. Ведь у нее теперь была иная цель - жить ради дочери. И изживать дочь ради себя. Уж она-то бросить не посмеет! Мать и не задумывалась, в каком мирке-перевертыше они очутились. Свой дочерний долг Любушка отработала еще в детстве - с лихвой! - Но была все должна и должна. Должна ходить на бальные танцы, когда больше любила рисовать; идти в театр на "Щелкунчика", когда хотела в цирк на слонов. Потому что так велела мама, а она всегда велит во благо. И только так. Она ведь "себя вся!" посвятила дочери. Дочь часто слышит об этом. Дочери жаль, что так получилось. Мучается угрызениями совести - за что? - боится ошибаться, или, хотя бы, сказать нет. А, затем, и вовсе боится что-то решать, когда "себя вся мать" не маячит за спиной. В университет поступили вместе, на заочное, чтобы и здесь не расставаться. Университетская курилка, уборная - неофициальный философский клуб. Гайд-парк, Альбион туманный от табачного дыма - место напряженных раздумий. Сигареты, хлорка, морозный воздух с улицы через отбитый край стекла. Девочки курят в мужском туалете, мальчики - в женском. И никакими административными санкциями не изменить это равноправие полов. Хотя, преподаватели никогда особо и не возмущались, сами любили здесь вместе со студентами покурить, подумать. Вопросы в предбаннике уборной обсуждались больно уж насущные. Нет, не из категории "Любит ли Маша Пашу и (или) Глашу?". Выполнив свой основной физиологический долг, публика задерживалась в туалете, обсуждая "Заратустру" Ницше, словесы-узоры Хайдеггера. Спорили - "а был ли Кришна". До крика, до обид. На равных - преподаватели и студенты. Не отпуская друг друга даже после того, как прозвенит звонок на пару. Вопрос порождал вопрос - курилка редко бывала свободной. Сегодня как-то уж совсем людно. В дымовой завесе задыхаются и сами курильщики. Но никто не покидает комнаты размышлений. По-цепочке передают ленты шпаргалок. Безхиростные личности лихорадочно конспектируют на ладонях и ногах все, что успели услышать за последние десять минут. Были и небылицы. Кто похитрее - пустым стержнем шариковой ручки выцарапывает ответы в пустой тетрадке, чтобы выдернуть затем нужный листок, издали кажущийся чистым. У пятого заочного экзамен. Волнение, скорее, деловое. Интересует не столько вопрос "сдам - не сдам", сколько "на какой раз" - не только троечников, но и хорошистов. Зачетки работают на студентов, "хвосты" тянутся и ... зависают до очередной пересдачи. Сдал и забыл. Вдруг: - Любушка! Ты чего? Плачешь?!! Не сдала? - Сдала. На четыре... Примолкли даже отличники. - Я так боялась, что не сдам, так боялась! Поэтому и ответила плохо. - Так чего бояться? С пятого не отчислят! Можно пересдать. К заочникам особо не придираются. - Но что же теперь препод обо мне подумает? Сжалась в эмбриональный комочек. Вздрагивала уже без слез. Мама, внезапно влетевшая в курилку, долго утешала. По сторонам поглядывая, будто вызов приняла. От кого? Из-под дымовой завесы увела, прикрыв собой. После паузы спросил кто-то, все еще ошарашенный: - А на свидание, что, тоже с мамой ходит? С мамой ходила в театр и библиотеку, с мамой в кино и магазин. На творческие вечера престарелых теноров и чтиц за семьдесят. В одобренном мамой секонд-хендовском берете и платье с чужого плеча. Истерически, недоверчиво заглядывала Любушкина "себя вся" подруга в глаза потенциальных женихов и друзей - не обидят ли? В подтексте читалось: «а, вдруг, уведут?!". Друзей, конечно же, было совсем мало. Разве что кто-то пальцем у виска покрутит при виде этого странного тандема. Вот и все внимание. А участники тандема крутили и крутили педали вхолостую, от реальности отрываясь. Если дочь задерживалась где-то, мать сразу выражала нежную волю: заводила разговор, находила предлог, подводила итог - "такие нам не нужны". Жаловалась: - "что же Любаше так на друзей не везет? Что же ты с молодыми людьми не встречаешься?". " Сглазили" - нервничала. Но выпустить из своего тихого гнездышка не спешила. Висела на шее дочери удавочкой. Страшно одной в гнезде оставаться. Не Великой матерью, а так себе - человеком без цели. Была бы Любушка героиней бульварного романа - закончилось бы все хорошо. Явился в финале принц, истосковавшийся на своих каннских дачах по неказистым дурочкам-скромнягам - вот, за хорошее поведение, Любушке бы и воздалось. Но оказывались рядом преимущественно старые кочевряжники, увязшие в тяжбах с предыдущими женами и налаживании отношений со своими подросшими детьми. Они не спешили. Они делились - чаще на словах - своим ОПЫТОМ. Приходили на свидания с таким вот потертым саквояжиком пережитого и вынимали постепенно из него все прошлые обиды. А ты слушай... Вообщем-то, для таких целей на Западе психотерапевта нанимают! За большие деньги. Но только-только разговор о серьезных отношениях заведешь - а они уже отшучиваются. Мол, второй раз меня не проведешь. Да кому ты нужен! Любушка так и не повзрослела. К тридцати пяти годам была похожа на преждевременно состарившуюся девочку. Горбила спинку, все так же сжималась в комочек, пытаясь достичь уютной позы эмбриона. Все ссыхалась и ссыхалась, стала совсем маленькой. Мумией преждевременно рожденного младенца. Мать, не заметившая больше никаких посягательств на свою любимую дочь, засунула ее мумифицированный престарело-младенческий трупик в банку со спиртом. Обвилась вокруг банки тельцем тихой ласки. Великая "себя вся" наконец успокоилась.