5. Есть такой тип женщин: русская страдащая. Муж пьет, бьет ее чем под руку попало. Или так - мелкий садист - потихоньку изводит подколками - то круп большой, то ноги кривые, то, отработав часиков двенадцать смену, жрать подай ему на диван - Да не в этой посуде, дура! Нет, такая баба не молчит. Она жалуется. Все уйти грозится. Но никак не уйдет. То ребенок мал, то поля некошены, то коней всех не уняла. А, затем, - старая стала, кому теперь я нужна. Вон, и на молоденьких-то мужичков не хватает. Как же домой теперь приходить буду? Дома - тишина, покой. Со скандалом не встретит никто, кулаком не пригреет. Ждать-то кого после полуночи? Угадывая по скрипу ключа в замочной скважине - трезвый пришел или так... Обычно у русской страдащей один ребенок. Первенец. И десяток абортов за бортОм - куда от такого мужа рожать? Что забыл первенец в этом мире - тоже не ясно. Матери явно не до него. Зато, муж иногда брошками на юбилей балует (вот обиды все и забылись). Опять-таки, с мужем можно и в гости выйти (если еще приглашают). Разведенок русская страдащая презирает. Слабачками считает, наверное. Истинная женщина тянуть своего мужичка должна, аки лошадь телегу. Не дай Бог, телега полегчает - лошадь и спотыкнется от неожиданности. В чем тогда смысл ее лошадиной жизни? Еще одну сказку страдащая любит. О непутевом, глупеньком. Пусть топорщит крылышки муж-кукушенок, выпихивая из ее жизни всех, кто был когда-то дорог: друзей, родных... ребенка. Она будет жалеть его, заблудшего, до безумия. Остальных попрекать: -вы же меня в беде бросили! Как я справлюсь одна?! - и еще больше за своего кукушонка цепляться. Всегда так: цепляется, цепляется, пока вслед за ним не сорвется. 6. Будучи уже в почтенном возрасте, бабушкой троих внуков, Светлана Михайловна ничего на свете так не боялась как маминой смерти. Особенно после случая того, в аптеке, когда у мамы случился сердечный приступ прямо в очереди. Не мудрено, в семьдесят-то лет. Хорошо, что Светлана - медик, врач умелый, опытный. Сумела быстро и правильно отреагировать. Аптекарша только и сообразила, что газировочки и валидол предложить. А, если бы не была врачом? А, если бы рядом в тот момент не оказалась? Подумать страшно. Другим Светлана Михайловна казалась человеком вполне самостоятельным, волею судьбы (а, может, судьба выберает героев-пахарей совсем не случайно) главой большой безмужней семьи, тянущей на своем битом-гнутом хребте и дочерей, и мать, и внуков. Стальным стержнем, позволяющим слаженно вращаться колесикам поменьше. Не знал никто, что стержня-то и нет. С удовольствием бы: - «Мама! Мама!». Пока есть мама, есть твоя принадлежность маленькой дочери большой и мудрой матери, «grandmother» рода всего. Какой бы сильной ты не была, но остается осколочек такой, цветного стекла, кусочек детства - секретик в душе. И, как блестящий конфетный фантик под стеклышком, никому другому не нужный. Но хранишь секретик, от чужих оберегая. Пока есть мама, ты еще можешь позволить себе слабость. Пусть только теоретически. Но сама мысль об этом - уже отдых. Вдруг, неожиданно оказывается, что маме за восемьдесят. Сердце пока выдерживает. Еще бы, сразу же такое интенсивное лечение назначено после приступа! Постоянный контроль. Но, чем дальше, тем больше мама напоминает малолетнюю упрямую девочку. Обратный отсчет пошел - человек стремится к нулевой отметке. Мать как пятилетний ребенок. Вот - как трехлетняя девочка, нужно кормить из ложки. Она путается, зовет «мамочкой» свою дочь. Без памперсов уже не обойтись. Вот, и дома одну не оставишь. Нашкодничает. Новый рубеж. Маме - девяносто три. Подруги готовят Светлану Михайловну к неизбежному. Но верить в это, неизбежное, она не в силах. Сама - тяжелобольная, оперированный рак, не дает маме спокойно уйти: курсы дорогих препаратов, процедуры, поездка в санаторий (практически на дочкиных руках). Только бы жила! Уже и внучки просят для бабушки покоя. Денег катастрофически не хватает. Вдруг, одной из подруг Светланы Михайловны, многодетной и полунищей, звонят из банка: - Звонарева Светлана Михайловна просит выдать ей кредит на ваше имя....- подруги и родственники в недоумении. А Звонарева, Светлана Михайловна, ничего. Набирает кредиты и одалживается у всех, у кого возможно и невозможно, даже не думая, из чего придется отдавать. На мобильный телефон ей стало невозможно дозвониться. Она избегает кредиторов. Ей важно только удержать маму! Пусть не пускают на порог! Пусть вчерашние друзья названивают с угрозами! «Тодо модо» - добиться своего любыми средствами. Это ли не начало помешательства? Маме шел девяносто пятый год. Она уже с постели не поднималась. Светлана Михайловна поднимала маму на себе. Если бы мама могла понять, где находится, то, возможно, она и сама бы уже попросила отпустить. Но дочь отпускать не хотела. Ее безумие нашептывало, что есть, есть шанс обмануть неизбежное. А люди (особенно злили родные дети и внуки) - сплошь бездушные сволочи, не желающие понять ее боль. Эгоисты, не позволяющие ей свободно распоряжаться их личными средствами, их личным временем, закрывающие дверь перед самым носом. Неужели не ясно, что все это - ради мамы! Под закрытыми дверьми дежурила. Сбрасывали телефонный вызов - пыталась вломиться в дом. Эту женщину, с испуганными, черными из-за расширенных зрачков, глазами уже откровенно боялись. Матери девяносто семь. Говорят, что безумцы не чувствуют боли, не чувствуют усталости. Высохшая как щепка от всенощных бдений у постели умирающей, Светлана Михайловна однажды перестала ощущать голод. Обрадовалась бы еще одному поводу не отвлекаться от больной