А в девяносто первом произошел слом. С чего началось - не помню. Наверно, со слухов. То один, то другой, то друзья, то соседи приходили к нам давать советы. Говорили одно и то же: «Спички запасайте, мыло и консервы. Ой, будет война гражданская! Ой, будет кошмар!». Наших запасов хватило на все голодные девяностые. На даче старый телевизор. Из тех еще, что стояли на круглых черных ножках на полу. Радио с самодельной антенной из проволочки. Они то ловят сигнал, то нет. Пару ударов по крышке телевизора и, возможно, сегодня удастся посмотреть «Маппет-шоу» или «Шерлока Холмса». Теперь и радио и телевизор включены целый день. Зачастую герои романов о революции выглядят довольно таки всезнаесто. Как будто бы каждая пешка знает заранее общую картину игры, и партия эта уже подробно и четко прописана в школьном учебнике. В Одессе, сидя за городом на даче мы, если честно, совсем уж смутно представляли себе что происходит и чем эта неразбериха закончится. Быть войне или обойдется? Если развалится Союз, так к кому нас присоединят? Кто мы теперь? Под чьей защитой? Вокруг тишина, мнимое безвременье. А там, в Москве, люди вышли на улицы. Перенимаешь, будто зверек, нервное напряжение взрослых. Сама тоже, поневоле, начинаешь тосковать о покое. Дальше, чувствуешь, бездонная дыра. Что будет? Первое осознание фразы: « а вдруг никогда ...». Радио передавало противоречивые сведенья. Телевизор пялился бельмом бесконечного «Лебединого озера». Удавалось уловить обрывки, слухи: «Горбачев на даче», «его убили», «нет, он жив», «похищение... как так?». Путчисты. Застрелился Пуго. Новая круговерть слухов: «Застрелили?». Вдруг информационные каналы прорвало. Время ускорилось. Мы не успевали следить: «Беловежская пуща», «договор о создании СНГ». Независимость всех от всех (обязательств, наверно). У нас провели референдум. Большинство жителей УССР проголосовало «за» не из-за внезапно возникшего националистического восторга, а лишь бы побыстрее развязаться с этой неразберихой в Москве. Вдруг дело дойдет до штыков. Я тогда написала первое свое произведение. Что-то вроде басни. В чем мораль - не помню. Запомнилась только фраза: «пришел хитрый, толстый кот Кравчук (первый президент нашей, Независимой). Хозяйка дачи, у которой мы домик снимали, шутила: - Да тебя бы за такое в 30-е расстреляли бы! Вот таким вышло мое детское невольное диссидентство. - Неужели меня можно у мамы запросто забрать и повести расстреливать? - Расстреливали даже за подобранный в поле колосок, деточка - вещает добрая хозяйка, пока мы смотрим по телевизору фильм о Мэри Поппинс. Задумываюсь о том, как мы постоянно обираем соседские фруктовые деревья. В девяносто первом я перехожу из начальных классов в средние. Вместо привычного портрета «дедушки» Ленина над классной доской «рушники». Старые ритуалы - новая идеология. Я так хотела быть пионером, даже училась повязывать галстук, но не успела всего лишь на год. Постепенно ПУТЧ стал прошлым. Страну пропутчило, грязь в стакане осела на дно. Началась другая, совсем уж новейшая история. «Лихие 90-е», куда более гаденькие и циничные, чем августовская революция.
*** Море - серебристо-желтый питон, неторопливо перебирающий мускулами волн под прохладной кожей. Волны обволокут, измельчат, переварят и выкинут обратно все, что удалось змеиным броском захватить на берегу. Превратят бутылочные стекла в отшлифованные драгоценные камни, а остатки колонн древнегреческих храмов в белесую гальку. Все сто раз поменяется, все сто раз вернется. Все не то, чем казалось тогда и не так, как сейчас видится. Лежать на спине и слушать... Шелестит песок на самом дне.
Он смотрит в мою сторону. Или это просто кажется. Кажется, нет. Кажется, да. Ура, взгляды столкнулись. При столкновении полетели искры. Повезло, повело, развезло, звездануло. Все эти ингредиенты - в одном стакане. Выпивается залпом и не закусывается. Наступает легкое опьянение. Чем больше смеси, тем веселей похмелье. Но остановится уже нельзя. Просто поздно.
Далее по сценарию - «американские горки». Опьяненная, веришь и учишься быть просто счастливой, осчастливленная, летишь вниз. Трезвеешь по дороге. Даешь себе «честное пионерское» не пить больше эту дрянь. Но «эта дрянь» появляется на горизонте со счастливой невинной улыбкой, и ты снова взлетаешь вверх. Доходишь до определенной кондиции, и всё повторяется. Тысячи и тысячи раз. И каждый раз всё острее, всё больнее переносить реальность, внутри натягивается струна. Тоньше и тоньше. Глупо смотришь на окружающих заблудшим взглядом. Больше и больше зависишь от него ты, меньше и меньше от тебя зависит он. Струнка рвется, отзываясь во рту холодным привкусом металла. Но остается еще глупая надежда...