Я устраивала себе каждодневные прогулки вокруг квартала, пока не подсчитала: на моем прогулочном пути ровно 34 выбоины, 30 трещин, и четыре собачьих столбика. Могла бы пойти и по другому маршруту. Но, разве там иначе? Меняется лишь последовательность выбоин, трещин, деревьев, столбиков, собак.
Любоваться на небо? Там- застывши, высокомернее. Натянутые жилы туч помочами поддерживают прогнутое к земле небо. Переполненный облачным мороженым, небесный живот.
Я заполняла минуты ненужными мелкими хлопотами, я заполняла часы- сидением на балконе с сигаретой в руках. В моем доме 40 квартир- вот так мы сообща и убивали вечность. Кроме одного жильца.
2.
Застрекотали клавиши пишущей машинки: «что-то делать!». Испугались столь смелого решения, дзинькнули и замолчали.
Еще в восьмидесятые, один писатель оставил все: работу, полезные связи, друзей и родственников. Заперся в своей холостяцкой квартире. Он решил хоть один раз в жизни дописать начатый роман до конца.
Запасся консервами, навсегда выключил телевизор, транслирующий перестроечное рвение, спрятал подальше приемник, настроенный на «Радио Свободы».
Писатель мечтал, что когда сможет окончить хотя бы один свой роман до конца, тот обязательно разойдется по СССР самиздатовскими экземплярами. Закрытый от всех и вся, погруженный в собственные идеи, он работал более десяти лет. «Я те покажу»- шептал своему противнику, государству, которого уже не существовало, дописывая неактуальную ни для кого рукопись. Писатель не знал этого. За время своей увлеченной работы он даже не постарел, он обезвременился. И еще столетия, такой же неизменный, будет сидеть и дописывать свой роман, а затем бесконечно править, править.
Нет. Неправда. Нет никакого писателя. Есть только стук машинки и тот, кто за секунду до стука опускает на клавиши палец. Я не знаю его. Только знаю, как останавливаются люди во времени. Доживают до определенных «дцати» лет и затворяются в прожитом. Им для подобного затворничества даже прятаться не нужно. Всё вокруг меняется, процветает, ломается, экспериментирует, живет дальше. Вот только подобные люди сидят в своих восьмидесятых и упорно правят старый роман. «Что-то делать». Разносят клавиши деловитое безделие своего призыва по балконам, чернеющим в непригодности трубам на крышах, мраморным лестницам квадратных дворов. Призыв превращается в черную точку, и долго еще висит слепым пятном на одном уровне с полуденным солнцем.
3.
Что же делать? Чем мне наполнить новый дом? Блестящими безделушками? Умными книгами? Домашним кинотеатром во всю стену, создающим видимость собеседника?
Зачем современному человеку большие квартиры? Собирались раньше люди в таких вот огромных домах, устраивали семейные спектакли, читали вслух у камина, или собирали артистический салон. Теперь старинные дома с огромными квартирами- пещеры для современных неандертальцев. Одичали мы. Разучились разжигать огонь внимания друг к другу. Жаль только, что из своих пещер приходится время от времени в магазин за продуктами выскакивать. Иначе, совсем не выходили бы мы за порог.
А я хочу- костюмированных выступлений, чтения вслух, долгих разговоров. Разговоров не информативных, деловых. Хочу отвлеченных бесед! О том, что никогда не сбудется, и быть-то на самом деле не может. Хочу шарад, игр, развлечений. Что мне мешает развести подобный живительный огонь в камине моего старинного дома. Может, тогда мы с ним сживемся?
4.
Прекрати стучать пишущая машинка. Я и так делаю все, что могу.
Интересно, хоть один из моих современников умеет «разговаривать», а не только рефлекторно говорить по надобности? Умею ли я? Боюсь, что нет.
Подхожу к заинтересовавшему меня человеку, хочу «разговаривать» с ним. Сказать: « приходите ко мне. Я жду людей, которые вырвавшись из сутолоки XXI века, вновь учатся слышать друг друга. Открываю рот, но вместо разговора из него вываливаются бобы обычной говорильни. Что-то невразумительное, стеснительное, блеклое. Схематичное, вроде того, как:
Я ему: « А у бабы бобы!!!!»
Он: «Бобы у бабЫ.»
Я ему: « Бобы, бобы!!!»
Он( равнодушно и тоскливо): «Бы?»
Я ему( уже в вдогонку): «А-у...».
Катятся бобы зеленые, серые, сизо-пыльные, ущербные из человеческих ртов. Стоят слезами непонятости в глазах. Блестят пуговицами наглухо застегнутых рубашек.