На следующий вечер ( потому как солнышко уже намаялось припекать и потихоньку отступало) меня разбудил вопль снизу. Вначале без слов. Прокричали три раза. Надо же, как в театре. После третьего звонка, зрители, я и хозяин ангара, выглянули со второго этажа в полном внимании. Внизу стоял все тот же мужичок, без девицы, но с двумя качающимися в такт ему детинами. Мужик продолжил вчерашнюю торжественную речь:
- Федя, ты - фашист! За тобой никто не пойдет, а за мной пойдут все! Я епонесу.... Я понесу идею в массы. Армию..мию соберу, а не калек подзаборных! Ну давай, кто кого, драться будем!!! Не хошь? ...Трусло паршивое.
Я наскоро умылся и вышел на свежий воздух.
Этот месяц мы с бесами были неразлучны. Дело не ограничивалось «Таировскими винами» и тому подобными кабаками. Иногда мне приходилось наблюдать себя возле будочек, где наливают ночным посетителям по сто в пластмассовые стаканчики.Часто - среди богемных мальчиков и девочек от пятнадцати до сорока, наслаждающихся игрой на гитаре одного из одесских гениев. Он пел про туалеты, дешевое вино и тому подобную банальную чепуху - всегда находились ребята с широким карманом, готовые довести гения до той кондиции, когда ему не наливали даже в «Таировских винах». Он пел о грязных блядях- и все бляди-интеллектуалки были его. Как противно наблюдать за людьми с видом глубочайшего сосредоточения кивающих в такт песне о блевотине. Он раздражал меня невероятно. Я даже пытался раза два набить ему морду. Но у меня не вышло. В близи он оказался тишайшим малым переходившим , время от времени, от наркоты к религии, от религии к пьянке и наоборот. Малый оказался так добр ко мне, что мне даже становилось стыдно. Я бы даже полюбил его (как человека), если бы не песни о блевотине.
Я бы переспал хоть с одной из тех девиц, к которым приставал где только мог. Но клеиться толком не умел. У меня получались неврастенические наскоки. Сам, слегка испуганный, я становился назойливым до ужаса. Девицы смеялись моим шуткам, но смотрели свысока.
Я хотел стать грязным, но грязь оказалась мещанской и пошлой. Мне она удовлетворения не принесла. Что этим я докажу? Все-равно, вздрагиваю, когда вижу кого-нибудь, похожую на «Нее». А так происходит несколько раз в день. Я сохраняю в себе ее образ, как прозрачную пленку с рисунком, которую накладываю на встречных девушек, хоть малость похожих.
А она обо мне скоро и не вспомнит. Лишь как о пьяном придурке, попытавшемся на нее залезть. Меня раздражало до безумия - она никогда и нигде не будет разыскивать кого-то похожего на меня. Узнавать во всяком встречно парне. Это я должен был, как карму, как наказание, видеть ее везде и каждый раз получать миниинфаркт, видя неподалеку мента или милицейский бобик.
Но даже ментам я был не нужен и вскоре сам успокоился и потерял к ним интерес.
Иногда я думал о диссидентах. Они-то хоть кому-то были нужны. За ними следили. Они «шифровались». Но им повезло. Правительство тогда не знало, что самое опасное орудие - игнорирование. Хоть танцуй, хоть давись - никто не обратит на тебя внимание ( поэтому я и не поступал в аспирантуру, хотя мог, черт возьми, запросто мог). Постепенно ты понимаешь, что быть умным не для кого, тебя будут только лишний раз пинать. Свой красный диплом я запихнул в ящик с детскими игрушками на чердаке. Что-то создавать - так же бессмысленно. У тебя нет достаточно денег и связей, чтобы обратить на себя внимание. Если они у тебя есть, то и создавать ничего не нужно. Можешь стать знаменитым просто потому что ты силиконовая девочка Ксюша. На данный момент мне было мне приходилось заглохнуть и вычеркнуть себя из всех планов на достойное будущее. Невольно стать невидимкой. А в империи было хорошо. Ты был нужен. Хотя бы тем двум топтунам, идущим за тобой.
Дождавшись дня зарплаты, я направился в гламурный винный бутик. Девочка-продавщица, увидев что барин я не широкого размаха, начала меня осаждать вопросами. Авось испугаюсь и уйду. Я же, назло ей, выбирал долго и нудно. Наконец, выбрал. Токайское. Ценой в четверть моей получки. А вот выпил его нет, не из хрустального бокальчика маленькими порциями. Я его выдул из горла, в подворотне. Совместно с двумя безымянными алкашами ультрапролетарского вида. Бутылку из-под вина они забрать не захотели. Никто в пункте приема стеклотары не примет. Вот так. Антибуржуазный флешмоб.
4.
Разговоров о Жене я тщательно избегал. Конечно же, о своем последнем визите никому ничего не рассказывал. Вначале мои приятели не заметили изменений, но постепенно, благодаря моему упорному молчанию, опять начались плоские шуточки и подначивания. Возможно, если бы не они, я бы переболел Женей и забыл. Но каждый раз, увиливая от разговоров и оправдываясь, я чувствовал свою ущербность. Моя боль кипела, кипела, да через край и пролилась.