Автобус заехал на пыльную полянку с разбитым асфальтом. Там стояло еще два-три таких же замызганных «Икаруса» образца семидесятых. Вот и вся автостанция. Рядом со стоянкой находилось кафе и закисшие бурьяном огороды. Коренное население, если не копалось на огородах, то сидело в кафе, уставившись мутными взглядами на стаканы с «горькой». Когда пропивало деньги, то сидело там же, полузгивая семки и поглядывая на горожан, появляющихся здесь время от времени проездом. Поглядывание было мало дружелюбным. Для селянина любой горожанин- предмет зависти. Сколько девочек и мальчиков за год приезжают в провинциальную, хоть и большую, Одессу из таких сел. Или же, из еще более провинциальных Житомира и Ивано-Франковска. Приехав, пытаются свою неуверенность в завтрашнем дне спрятать за пренебрежительным отношением к одесситам. Извечная война областных пейзан и одесских аборигенов. Одесситы хитрые? Одесситы жестокие? Одесситки, в отличие от файных деревенских девок, привыкших к любви на стогах, готовы дать первому встречному? Скажите, уважаемые, к кому вы приезжаете, с кем общаетесь, приехав в большой город? С «три года как» одесситкой тетей «Галай» из своей же деревни. Со многими такими же « понаехавшими». Люди добрые, при чем тут одесситы? Неужели, думаете, что в больших городах , где никто не знает, кто этажом ниже живет, ваши бывшие односельчане будут бояться сделать пакость так же, как бояться в селе: «бо сусіди бачать»?
Мужики в забегаловке обдали меня злобными взглядами. Я - единственный горожанин из пассажиров Икаруса- прошествовал мимо них с видом привыкшего ко всему городского люмпен-интеллигента. Не стал расспрашивать дорогу. Сам разберусь.
Я шел часа два. Не известно, в правильном направлении или нет. Сочилось солнце запахами поля, пива, пота, пыли. На отшибе стояла когда-то разрушенная, а теперь ремонтируемая церковь. С другой стороны дороги, среди одноэтажных сельских домиков, я разыскал дом священника. Такая же выбеленная, как и остальные, хата, но с куполом. По-видимому, временная замена не отстроенной церкви.
Когда я зашел в пустой двор, заметил клетку. В клетке металось и рычало что-то серое. Громадный пес- волкодав не находил себе места в межреберье прутьев. Я подошел поближе. Он разъярился приступом лая. Захлебывался, грыз клетку. Впервые в жизни я увидел зло в столь первозданном виде. Обычно зло въедается мелкими червоточенками. Изгрызает постепенно, незаметно. А потом, как раковая опухоль, оно резко, в одночасье проявляется. Тогда смирный мужичок в одночасье готов зарезать любимую жену. Тогда ублюдок, ютящийся тенью по парадным, может ни с того, ни с сего, скинуть на головы играющим во дворе детям кусок арматуры. Здесь зло было ярким, не прикрытым. Я заглянул злу в глаза. Оно еще яростней начало грызть прутья клетки. Оно закатывало зеньки в мощнейшем, похожем на оргазм, желанием меня растерзать. Я стоял и восхищался его силой. Мои бесы изводили меня укорами и завистью к этому существу. Пусть заключенный в клетку, пес был свободен в выражении своего гнева и силен. Я был все так же малохольным мальчиком в клетке комплексов и неудовлетворенных желаний.
Вышла жена священника и пригласила меня в дом. Дом, он же временная церковь, был обустроен в стиле деревенского минимализма. Блестящие деревянные полы с дешевыми домотканными дорожками, казались постоянно мокрыми. В воздухе, кроме аромата ладана, присутствовал едва уловимый аромат воды и чистоты. Из средств цивилизации я заметил только дисковый телефон образца восьмидесятых.
Поп не был похож на городских горделивых священников. На мир взирал не свысока, а въедливо, с добродушной иронией. Это мне было настолько симпатично, что рассказав о причинах моего приезда, я заодно, выплеснул все те претензии, которые предъявлял к небесным инстанциям.
Священник прокашлялся, ухмыляясь. В любом другом случае, я бы застеснялся, что достаю занятого человека глупыми вопросами. Но слишком уж мучительно эти вопросы я внутри себя переживал. Да, такой с виду городской пофигист и циник. От мучительных вопросов, граждане - товарищи, циниками и становятся.