- Милый мой, сам-то ты что сделал, чтобы Он тебя услышал? Ты часто с ним говорил?
- Да уж постоянно.
- Хм, а я вот только-только с ним нормально разговаривать научился.
- Ну да, «где уж нам уж замуж», грешным к начальству пробиться. И здесь родная сердцу бюрократия.
- Глупенький, ты же себя не слышишь, и его не услышишь. Вот чем сейчас ты занят?
- С Вами тут сижу, разговариваю.
- Нет. Послушай себя только. Пришел барин, всем недоволен: и рассол ему малосол и Матрены не ядрены. Сам ревет, как дитя малое - перину ему пуховую под зад не подстелили. Грех так на весь мир дуться и считать, что Создатель, как нянька, с тобой панькаться обязан. Ты ведь не просишь. Ты требуешь: «подать сюда!».
- Так-то Вы, батюшка, все понимаете. Если бы я сам мог что-то изменить, будьте спокойны, изменил бы.
- Ты один ребенок у родителей?
- А что?
- Ясно. Сотворил каку, а исправлять папенька Бог должен. Или я, грешный, должен за тебя объясняться. В переводчики для Господа решил меня записать? Нет уж. Придется тебе самостоятельно попотеть. Это называется религиозным подвигом.
- Подвиг? Ясно... Нет, конечно я могу Вам и дров наколоть, и скотину на выпас выгнать. Подоить не обещаю. Не умею и все тут.
- Мне? Мне ничего от тебя не нужно. Это нужно тебе...совершить паломничество в Сиверский монастырь. Там попросишь Господа о здравии рабы божьей Евгении, и, вообще, попросишь о всем, чего хочешь. Только искренне проси. Он же все уголочки твоей души знает. И когда врешь ради красного словца, тоже знает. И когда порисоваться хочешь. Не поверит, не поможет.
- Хорошо, а как просить? Свечку, там, поставить, или службу заказать? Какой ритуал?
- Какой тебе самому совершить захочется. Как почувствуешь- так и поступай.
- Да? А если я кошечек черных на лысой горе порешить захочу?
- Ну вот. Я с ним как со взрослым человеком разговариваю, а он паясничает...
Оказалось, что монастырь находится не на легендарных Соловках, или даже не в какой-нибудь Средней Азии, а недалеко от нас, в одном из областных центров, не скатывающимся до всенародной пьянки благодаря выторгу от культовых погремушек и широкой тропе прочан к святым местам. Все казалось проще, чем я и представить себе мог. Единственно что, быть странницей, на собачку говорящую пришедшей посмотреть, я не хотел. Жопой чуял, что во всех этих умиленных протираниях папертей правды не больше, чем в обычной уличной театральной постановке. Я поступлю скромно и просто. Путь не большой - сутки- двое. Съезжу туда и обратно. Делов всего-то. Поставлю свечку. Тихонько помолюсь « на авось», как и многие паломники. И домой. А там посмотрим. Но вышло все иначе.
7.
Добираться мне предстояло с пересадками. Родители были поставлены в известность перед самым отъездом - еду я на каникулы, для смены обстановки.. Да, да. Разговоры закончены.
Белый от пыли вокзал. Раскаленное железо вагонов. Протаскиваю сумки по узкому коридорчику. Выхожу наружу. Какая свежесть по сравнению с железной парной. На перроне стоят мои родители. Папа даже пытался шутить. Мама до этого уже проверила, открывается ли окно в моем купе. Когда выяснилось, что все-таки нет, отругала от чистого сердца проводницу и расплакалась. Папа понял, что шутки его устарели и замолк.
Уже звякнула подножка, провожающие стучались в запертые окна вагонов, не успев наговориться на прощание. Мои родители и не пытались достучаться до меня. Стояли в сторонке. Так печально, будто уже и не было у них сына. Они действительно меня так, загодя, похоронили? Бедняги, ведь я единственный у них. Самого на слезу прошибло. Обещаю, совсем по-детски, стать хорошим, когда приеду. Вот так, лукаво не мудрствуя...
Провиант, упакованный „в дорогу” одесскими родителями едва вместился в два внушительных кулька марки „Сельпо”. Мой скепсис, по поводу того, что все эти раскрошенные и слипшиеся хлебоколбасы, салаты в пластмассовых судочках и тушеное мяско наврядли выдержат путь, был не замечен. В поезд впихнули пакеты, а потом уже, в добавок, меня. Мне же добавился дополнительный трабл- как бы это все не завонялось. Когда поезд тронулся, родители, выполнившие долг по откорму своего чада с облегчением замахали во след.
Омелы на полусухих деревьях, похожие на нелепо кокетливые бонбоны. Совершенно не вяжущийся с моим представлением о лете туман. Такое же чужое, почти осеннее не греющее солнце. Идиотизм ликующе стучащих колес, один пейзаж меняющийся другим, таким же скучным. Больше рассказать о начале моего пути нечего.
Это уже далее, в скверике затерянного городка, потерявшего, как зубы, буквы с железнодорожной вывески, встретил я человека, благодаря которому все мои четкие и более-менее ясные планы полетели в тартарары. Сидит себе на лавочке. Скромненький. Лет за тридцать. Ёжится под северным солнышком: «сигаретки не найдется?». Я сначала не отреагировал, в целях профилактики уличного шарамыжничанья. Потом посмотрел на него - морда у этого типа необычная. Глаза честные аж до синевы и прозрачные. В руках здоровый пакет. Не поймешь, то ли жулик, то ли «божий человек». Ну и мне делать нечего. Сидим, курим, скучаем. Я жду пересадки. До моего поезда ночь. Ему, видать, тоже делать нечего: