Как там Женька? Интересно, сильно обиделась? А чего она еще ожидала? Домой поехать? Во второй раз я уже не соберусь.
В советское время дороги заасфальтировали. Образцово-показательно. Дорог хватило ровно на пятилетку. Разбитый асфальт выглядел не менее древним, чем покосившиеся, окосевшие рассохшимися рамами, двухэтажные домики. Городом эти места назвать уже было сложно.
А, может быть та негритянка не ведьма, просто из психдиспансера сбежала? Вспомнились глаза, маслянисто тяжелые. Когда человек психически болен, он смотрит иначе. Не было в ее взгляде диковатого лукавства буйно-помешанных и обращенной в себя тупости помешанных слегка потише. Я вспомнил, как думал об этом. Пристальный, тяжелый взгляд. Увы, слишком трезвый для сумасшедшей, и эта...Катина бабка... если такие «чудеса» бывают, то почему бы африканке не оказаться тоже «настоящей»? Меня передернуло. Я поспешил к монастырю.
***
Был я голоден и беден как первые христиане и хотя бы из людского сострадания рассчитывал на койку и похлебку.Улицы полнились живностью. Перепачканные пылью пернатые обрабатывали стебельки травы и грязные корки возле заборов, парнокопытные попарно шествовали под охраной босоногих пастухов. Пахло перебродившим виноградом. Охала какая-то бабка, потерявшая свинью, отвлекая от работы мужиков, смолящих крышу.
Колокольня - штырь угольно- черного цвета под небесным бархатом, напоминала скорее печь Освенцима, чем церковную постройку. Во дворе монастыря слышалось пение детского хора на вечерней службе. По аллейкам сползались на паперть нищие. Прихожанки- матрешки в платочках, с пустыми ведрами и ведрами полными, курсировали по «Дороге жизни» к святому источнику. Может воды Женьке привезти? Но, подумав, я решил, что поп наврядли меня отправил в такую даль за посеребренной водичкой. Таких источников и в Одессе полно. Здесь должно быть что-то другое. Загадка, которая не решается на голодный желудок. Я решил остановиться, присмотреться. А ответ - сам придет.
Озябший тощенький монашек перенаправил меня к своему руководству. Руководство - к старосте. Староста окинул меня профессиональным взглядом и ... отказал. По-видимому, физиономия у меня была слишком голодная, а сам вид не слишком подобострастный. Во взгляде должного смирения не обнаруживалось. Отказ меня обескуражил. Уж чего не ожидал. Я - с лучшими намереньями, а меня так - «от ворот-поворот».
Не пустили меня и в деревенские домики. Каждая моя попытка заканчивалась длительными допросами - из какой я церковной организции? - и отказом. Как будто бы у человека, не принадлежащего ни к какой общине, добрых порывов изначально меньше, чем у «общинного», «нашего».
Я решил просто пойти в монастырскую церковь, помолиться и отправиться домой.
В церкви никак не мог настроить себя на нужный лад. Мешал душный дым ладана. Мешали старушки, ловкими лапками вытаскивающие свечные огарки именно в тот момент, когда я ставил свою свечу. Раздражало, что к иконам не подступиться. Постоянно кто-нибудь должен был вылезти на первый план между мной и иконой, случайно дернуть за рукав, на ногу наступить. В желудке у меня творилась генеральная уборка с капитальным ремонтом. Еще немного, и я бы начал переваривать сам себя. Вместо молитвы, воображение рисовало натюрморт, обильно приправленный желудочным соком. Где же, где же вы, котлеты и супчики моей матери? Одного бульканья в животе достаточно, чтобы почувствовать себя сиротой. Молитва не удалась. Раздосадованный я вышел на улицу:
- Чего же ты хочешь от меня? Что конкретно должен я сделать? Ты бы хоть намекнул, чудо нерукотворное, или все мои усилия зря? Опять молчим? Опять меня в упор не слышим?
Раздалось легкое покашливание. На пороге церкви с шапкой в руках, слегка виноватый, стоял ни кто иной, как человек Божий, Дмитрий.
Все больше и больше чувствующий себя сиротой от бесконечной дороги, голода, бесприютности, я был счастлив встретить его. Ночное исчезновение, разборки с хозяевами базы отдыха казались хоть и не очень приятным, но, в общем-то, милым приключением из прошлой жизни. Черт, как я был счастлив встретить этого свинского, но ЗНАКОМОГО мне человека!
Мы молча брели по подворью. Свинский человек, поклошаря в пыльной сумке, достал сверток в газетной бумаге:
- Ты извини, что вышло тогда так. Понимаешь, дьяволы меня опять попутали. Куда я - туда они. Когда проснулся, раньше тебя, увидел, что натворил - испугался. Даже не хозяина. Испугался, что в следующий раз могу неосознанно большой грех сотворить. Тебя, например, в беспамятстве покалечить. Поэтому я и сбежал.
- А то, что хозяева меня покалечить могут, ты не испугался? - спросил я с более напускной, чем реальной обидой. Как бы не радовался я появлению Дмитрия, но не спускать же ему подобное предательство.