Они не справятся, даже если я присоединюсь ним. Нужно позвать кто только есть. Тогда возможно хоть какой-то шанс... Я бежал по улицам и кричал, задыхаясь от крика и бега, пока не сорвал голос. Вдруг в домах окажутся старики, дети. Вдруг кто-то спит, уставший от работы. Из-за моей глупости они все погибнут. Лучше бы мне умереть. Я жить не смогу... если хоть кто-то погибнет. Пожалуйста, не надо!
- Помогите!
Но в другой части деревни было глухо. Кто смотрел телевизор. Кто был на вечерней проповеди по поводу приближавшегося очередного праздника. Мой сорвавшийся голос- комариный писк, мало кого соберет. Разве что и без того истерично лающих собак. Огонь перекинется и все. А мой крик слаб. Его уже практически не осталось.
В ветках деревьев шумели всполошенные птицы. За деревьями темнела колокольня. Спокойно- с подворья и на подворье- ходила братия.
Я побежал в ту сторону.
На подворье от меня шарахнулись. От крика и дыма я полностью потерял голос.
Думаю, что дым вскоре заметили бы и без меня. Но драгоценное время было бы уже упущено. Когда я взбирался по лестнице, внизу уже раздавались крики:
- Пожар? Пожар!
Пока бы они поняли, что действительно начался пожар... Моему подъему наверх никто не препятствовал. Всеобщее внимание было направлено на страшную новость.
Наверху ветрено. Кружится голова. Тут и теперь я хочу попросить так, как не просил никогда. Не минуты не сомневаясь, без капли иронии. Я тяну за веревку, но звона нет. Только-только начался разбег большого колокола, а я уже почти что выбился из сил.
На этой вышке, человечек, звонящий в колокол - будто бы мысль, звенящая в голове его, Самого. Резкая и настойчивая.
Прошу как не просил никогда. Требую. Не за себя, а за тех, с кем мне и познакомится не суждено.
Из-за меня могут погибнуть. Мне страшно и сейчас я голосист как никогда. И поэтому прошу за всех, кого ты не слышишь так, как не слышал меня. А они, зная об этом, даже не просят. Я приказываю тебе, услышь всех их, а не только тех кто ползает перед тобой на карачках, каясь, но на следующий день снова нарушая твой закон. Ты сам виноват в ненависти тех, кого игнорируешь. Но меня-то ты услышишь.
Я требую, я заступаюсь за одиноких женщин, готовых передраться за любого мужика, даже по-сути не любя его. Им хочеться верить, что любят. Услышь их, черт возьми, высшая сила. Пусть они найдут своих единственных и любимых. От этого миру вреда не будет. А они перестанут ненавидеть всех и вся, мир, где нет никого близкого.
Я требую, я прошу за Дмитрия. Он, в сущности, неплохой человек, ему пить нельзя. Пусть он найдет себе примененье. Пристанище, где ему не захочется дебоширить от скуки. Слышишь? Он гораздо лучше, чем те, которым от тебя нужен покой монастырей да бесплатная жратва. Он хочет во всем разобраться. Я знаю, что ты слышишь.
За девочек, терпящих отцов-алкашей и побои братьев. Считающих, что это - норма. Они не осознают себя ни женщинами, ни вообще людьми. Дай им силы поверить в себя и вместо подставленной второй щеки пускай подготовят для папаш хук справа.
нас с Женькой. Точнее, отдельно за нее и за меня. Я вел себя действительно по-дурному. Боялся отказа, будто бы это не обычная жизненная ситуация, а безумный урон мой мужской чести. Она боялась меня, не знала, как отказать. Теперь ее отпускаю. Пусть будет счастлива и, главное, здорова.Что же до меня... Конечно же, я тоже хочу полюбить, быть любимым, помириться с родными. А, главное( ты слышишь?) так же найти хоть какую-то точку опоры в этой жизни. Так же, как и многие из моих сверстников, выросших из безвременья 90-х и увязших в болем зелом безвременье 2000-х. Ладно, это все слишком многословно, а сейчас я просто обещаю тебе, что, если удастся вовремя потушить огонь и никто не пострадает, больше не идти на поводу своих эмоций и не поступать та необдуманно и глупо. Как бы то ни было.
Колокол звонил без моих усилий. Уже я тянулся след за ним. Моя просьба обретала независящую от меня мощь, чтобы долететь до его ушей. Я ослабил веревку.
Эпилог.
самоубийц сонамбулически висит в одесских бездонных туманах. Я дома. Уже началось время рано зажженных фонарей и стонов маяка над бухтой старого города. Обычно я сбегаю от темноты-пустоты в какое-небуть кафе. Желательно аrt, с кучей знакомых физиономий, читать дурацкие смешные стишки, просматривать старые книжки на полках. Или же в бадегу с моими временными сослуживцами, сотрудниками, сокопателями Тираспольской улицы. Машины-бензины, семьи-пеленки - бытовуха. Да, когда говоришь о бытовухе, кажется, что жизнь менее зряшная. Особенно осенью.в деревне закончилась очень просто. Никто толком не понял, что произошло. Нас потом даже поблагодарили: Дмитрия за участие в тушении, меня, что догадался устроить хипишь с колоколами. Собралось много народа и огонь удалось погасить достаточно быстро. Пострадавшим оказался лишь старый хлам, который хозяйка, несмотря на уговоры мужа, никак не хотела отнести на свалку. Свинья больше от старушки не убегала и прожила в счастье и довольстве еще четыре месяца, вплоть до Рождества.