Уже за полночь все собрались в небольшом уютном зале на банкет по поводу завершения юбилейного сотого спектакля. Беляева уговаривать не пришлось. Он явно хотел остаться и поговорить с деятелями искусства.
Главный режиссер театра был очень возбужден и долго не мог договориться со службой протокола о порядке ведения застолья. Наконец он улыбнулся своей открытой доброй улыбкой, которую вся страна знала по любимым фильмам, и поднял рюмку.
– Дорогой Борис Нодарьевич! Дорогие товарищи! – Главреж сделал долгую паузу, в ходе которой он пристально всматривался в маслянистую поверхность охлажденной до помутнения водки, словно пытался рассмотреть на дне рюмки что-то такое важное, что надо было непременно постигнуть и поведать об этом всем присутствующим. – Я очень волнуюсь, – смущенно произнес он, а потом, будто решившись на что-то, спросил: – Могу я притчу рассказать, Борис Нодарьевич?
– Валяйте, Олег Ефремович! – великодушно разрешил генсек. – Вы любимец народа. Вам все можно…
– Молодой охотник перед свадьбой отправился в горы на охоту, – начал главный режиссер. – По обычаям тех мест он должен был добыть горного барана и тем самым проявить перед невестой свою охотничью доблесть. И вот наконец он увидел на соседней вершине горного барана и прицелился в него из лука. Но тут откуда ни возьмись налетел огромный орел, вцепился барану в спину своими могучими когтями, поднял в воздух и потащил неведомо куда. Тогда охотник решил так: дождусь, когда орел будет пролетать надо мной, собью его, и баран упадет к моим ногам…
– Ловко! – одобрительно хмыкнул Беляев.
– Так и сделал! Стрела пронзила орлу шею, и он рухнул вниз… А баран полетел дальше!
– Как это? – удивился Беляев. – Бараны же не летают!.. – Он озабоченно завертел головой, ища поддержки у соратников.
– Олег Ефремович хочет вывести из притчи некую мораль, – холодно прокомментировал Скорочкин. – Сейчас он объяснит, зачем увлек нас своей байкой. Так зачем же, Олег Ефремович?
– Плохо, когда погибают орлы и летают бараны! – закончил тот. – Разве не так?
Воцарилась напряженная пауза, в ходе которой Беляев напряженно двигал бровями, силясь понять, есть ли в притче нечто такое, что требует его немедленной реакции.
– Мы это должны принять на свой счет? – спросил наконец Скорочкин с такой зловещей интонацией, что все напряженно умолкли, ожидая развязки.
– Бог с вами, Евгений Иванович! – сделал ласковое лицо главный режиссер. – Я – про пьесу. Это мораль, вытекающая из ее сюжета. Ленин умер… Бараны полетели дальше…
– А-а-а… – облегченно вздохнул Беляев. – Мудрено! Но в самую точку. Нынче тоже, понимаешь, летающих козлов навалом! Я как раз давно хотел вас спросить, Олег Ефремович! Ну не вас конкретно, а всех вас, деятелей культуры, так сказать. Это к вопросу о притче. Вот ей-богу не пойму: как так вышло, что во времена цензуры появились, простите за каламбур, «Летят журавли», потом «Гамлет»… то есть орлы летали… где, кстати, товарищ Смоктуновский?
– Он не занят в этом спектакле, Борис Нодарьевич…
– Жалко… Мог бы, к примеру, Ленина сыграть… Нет, я не в том смысле, – поправился Беляев, заметив, что главреж в секунду почернел лицом. – Ваш Ленин… как его?
– Табаков…
– Да, Табаков. Он толково Ильича изобразил. Мне особенно понравилось, когда он это письмо диктует. Как там: «Товарищ Сталин груб, заносчив, и надо его переместить куда подальше…». Где он, кстати, Владимир Ильич наш?
– Я здесь, Борис Нодарьевич! – отозвался розовощекий крепыш, которого никак нельзя было заподозрить даже в отдаленном сходстве с вождем мирового пролетариата.
– Трудно вождем быть?
– Трудно! – согласился тот. – Вожди – они все несчастные. Болеют часто… Жен своих не любят… Друзья и соратники их предают… Мрак! А я, наоборот, человек жизнерадостный, счастливый. Умеренно пьющий к тому же! Поэтому мне трудно эту генетическую депрессию играть. Я, верите, теперь, когда «Аппассионату» слышу, сразу пива выпить хочу. Протест такой у организма…
– Это что же получается, – помрачнел Беляев, – все вожди, по-вашему, такие? В депрессии…
– Все! – упрямо подтвердил Табаков.
– И я?
– Раз вы вождь – значит, и вы тоже! – подтвердил актер, не замечая, как все присутствующие машут ему руками: мол, охолонись, что несешь?! – Я не в том смысле, что у вас обязательно, как у Ленина, к пятидесяти четырем годам разум отшибет, – продолжил он, не замечая паники окружающих. – Я про то, что трудно быть счастливым вождем. Практически невозможно…