– Тогда скажите мне, счастливый человек, как же так: раньше кругом цензура была, от которой вы все исстрадались, несчастные, а фильмы – один другого лучше? Спектакли – загляденье? А ваш спектакль сегодняшний, честно сказать, мура полная…Так вот, скажите, почему во времена цензуры орлы наши высоко летали, а теперь… Объясните, товарищ Табаков, коль на роль вождя замахнулись!
Актер усмехнулся:
– Это как в любви, Борис Нодарьевич. Пока ищешь взаимности, негасимым пламенем изнутри полыхаешь! А добился своего – и погас костер, только всполохи от углей. Не научились пока на свободе творить. Ждем творческого ожога!
– Ну-ну… Будет вам ожог!
– Борис Нодарьевич, – вмешался в разговор директор театра, маленький лысый мужичок, который трепетно прижимал к груди какую-то бумажку. – Мы здесь открытое письмо подготовили… в прессу.
Скорочкин, который еще не успокоил сердцебиение после притчи, переменился в лице и попытался письмо перехватить, но директор его жеста не понял и, как бы извиняясь, добавил:
– Если позволите, я сам прочту. Я с выражением…
«Глубокоуважаемый товарищ председатель президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик, генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза товарищ Борис Нодарьевич Беляев!..»
Скорочкин сделал еще одну попытку выхватить письмо, но лысый, несмотря на внешнюю неуклюжесть, ловко увернулся и продолжил:
– «…Мы, деятели советского искусства, горячо одобряем линию партии, направленную на обновление нашего общества, его решительную перестройку, ускорение и гласность. Мы последовательные сторонники истинного плюрализма и настаиваем на правах человека. Стойко поддерживаем многополярный мир и общечеловеческие ценности, преодолеваем застой и решительно осуждаем культ личности Ленина – Сталина – Брежнева…»
– А как вы относитесь к строительству объездной автодороги вокруг Москвы? – неожиданно спросил Беляев.
– Решительно поддерживаем! – ни секунды не колеблясь, заявил директор. – «Формирование партии с человеческим лицом…» – продолжил он.
– Не надо про лицо! – неожиданно попросил Беляев и подозрительно дотронулся до недавно прижившегося уха, а директор между тем продолжил:
– «…Деятели советского искусства всецело готовы, руководствуясь волей партии, талантливо исполнить роль души нации, ее недремлющего ока и чуткого уха…»
– Зачем он про ухо, Евгений? – свистящим шепотом спросил Беляев. – На что он намекает?
– Любезный! – окрикнул выступающего Скорочкин. – Передайте мне текст вашего замечательного обращения. Мы почитаем с Борисом Нодарьевичем на досуге…
– Сейчас-сейчас! Я самую суть! Вот: «…Зная, что на вас легла колоссальная ответственность, и чувствуя творческой кожей происки врагов перестройки, мы обращаемся к вам, Борис Нодарьевич: не бросайте нас! Не оставляйте свой многотрудный пост! Никуда не уходите! Даже если вас захотят демократически переизбрать на ближайшем пленуме, все равно не уходите! Лучше жизнь без партии и без пленумов, чем без вас! Не повторяйте судьбу безвременно ушедшего Ильича!»…Принято на собраниях творческих союзов… Вот!.. – Директор победоносно посмотрел на Беляева: – Это мы от всего сердца, Борис Нодарьевич! По зову души!..
Беляев шумно поднялся и краем глаза увидел, как из темного угла шмыгнул за дверь просидевший весь вечер молча Березовский.
– Это он про какого Ильича – про Брежнева, что ли? – нервно спросил он, обращаясь к главному режиссеру.
Тот неопределенно дернул плечами:
– Я, видите ли, за эту фигню не голосовал! Позорный текст! Как новый вождь, так надо непременно ему навечно присягнуть! Они и Горбачеву такое письмо писали. А до этого Андропову. Только Константину Устиновичу не успели. Написали, а он на следующий день преставился…
– Ну и когда же у нас ближайший пленум? – грозно обратился Беляев к Скорочкину. – Когда снимать меня будете?
– Да что вы? – покраснел тот. – Какие пленумы? Мы же договорились больше пленумов не проводить…
– Ну да, точно! Если что, вы и без всякого пленума… Знаю я вас!..
«Храните ваши денежки…»
Уже неделю Каленин был обладателем архива доктора Шевалье. За это время не случилось ровно ничего такого, что могло бы заслуживать внимания. Каленин жил на берегу Рейна, в престижном пригородном районе немецкой столицы, в небольшом, но очень уютном доме, отличительной особенностью которого была одна из наружных стен, полностью выполненная из стекла. Эта стена выходила на реку, и Каленину казалось, что когда он сидит в кресле, любуясь вечерними огнями проплывающих мимо судов, то все, кто находится на этих баржах, маленьких пассажирских трамвайчиках или многопалубных туристических лайнерах, разглядывают его, одиноко созерцающего жизнь из-за прозрачной стены, и завидуют его спокойствию и уютной сосредоточенности.