Гигант шевельнулся в темноте, и этого было достаточно, чтобы спина Каленина покрылась липкой испариной.
– Он в посольстве! – упрямо повторил Каленин. – А может быть, уже отправлен дипломатической почтой в Москву! Я не знаю точно. Он там уже недели три…
– Лука! – резко произнес Мессер, после чего Каленин почувствовал, как великан легко подхватил обе его ноги и легко рванул их вверх, отчего Беркас вместе с креслом опрокинулся навзничь.
В этот момент мертвую тишину темного дома буквально взорвала трель звонка у входной двери. Кто-то не просто звонил, но и яростно тарабанил в дверь ногами. За ней слышались какие-то выкрики и непонятные звуки.
Беркас услышал торопливые шаги, потом резко хлопнула входная дверь, после чего звонок затрезвонил с новой силой.
Каленин с трудом поднялся и на негнущихся ногах сделал несколько шагов. Трясущимися руками он дотянулся до выключателя, а когда свет зажегся, то в течение нескольких секунд убедился, что его страшные гости непонятным способом испарились. Он заковылял к входной двери и безрассудно открыл ее. На крыльце в обнимку стояли два человека. Один из них был Куприн. Второй, буквально висевший у него на плече, вначале показался Каленину незнакомым, но уже через секунду он узнал в нем проводника, с которым познакомился почти год назад в поезде, когда добирался до Германии. Оба были абсолютно пьяны…
– Беркас Сергеевич! Это Гаврилыч, между прочим! Узнаете? – Куприн пьяно улыбался, поддерживая своего спутника, который все время порывался сесть на крыльцо. – Это чародей наш, между прочим! Хранитель секретов, так сказать! Шерп гималайский! Бедуин! Проводник, одним словом, без которого пересечь бесконфликтно границу Советского Союза почти невозможно. Мохер там и прочая дребедень – это по его части!
Куприн икнул и жеманно извинился, наклонив голову:
– Прошу прощения. – Он снова икнул и вновь показал руками, что приносит извинения. – Да, Беркас Сергеевич! Ну выпили! А вам с Гаврилычем надо договориться! Вы же вот-вот покинете нас, и разведка донесла, что ваши чемоданы набиты тем, что можно везти через границу только в малых количествах… Да, кстати, что за странные субъекты только что вышли от вас? Они нас чуть не снесли с крыльца! Какой-то дед с палкой и такой ма-а-а-а-ленький мужичок. Метра три в холке. Это ваши знакомые, Беркас Сергеевич? Да? Странные у вас знакомые… Особенно этот, маленький… трехметровый.
– Проходите, – еле выговорил Каленин, чувствуя, что голосовые связки его не слушаются. – Нет у меня ничего в чемоданах… для вашего Гаврилыча, но проходите, конечно!
– Что, и мохера нет? – удивился Куприн, вваливаясь в коридор и пропихивая впереди себя молчаливого спутника. – Это делает вам честь! Тогда – просто чаю нам! Устали мы с Гаврилычем. Потом, я за рулем! Надо провести эту… как ее… премедикацию! Вот!
– Николай Данилович! У меня… поговорить бы надо…
– Давай попозже! – пьяно поморщился Куприн. – Сначала чай – мне и Гаврилычу!
…Потом пили крепкий чай с лимоном. Куприн и немного очухавшийся проводник пели русские песни, пьяно обнимались и клялись друг другу в вечной любви!
Каленин же не находил себе места. Он то и дело проверял, закрыта ли входная дверь. Несколько раз пытался заговорить с Куприным, но тот был настроен на гулянку и наотрез отказывался обсуждать серьезные темы.
– Давай все проблемы завтра! Хорошо же! Вот ты думаешь, что Гаврилыч простой проводник? – Куприн, выпив, всегда переходил на ты. Он погладил уснувшего за столом приятеля по голове и покачал пальцем: – Нет, дорогой мой! Он не просто проводник! Он человек трудной судьбы!
Куприн понизил голос:
– Он внебрачный сын Кагановича! Понял?
Каленин обреченно кивнул. Слушать про трудную судьбу внебрачного сына сталинского министра ему совсем не хотелось, но из вежливости он отреагировал:
– Тогда понятно, почему он проводником работает.
– Почему? – удивился Куприн. – Объясни!
– Ну, папа его железными дорогами ведал, вот сын и пошел по его стопам. Николай Данилович, архив у меня! Меня отыскал Мессер. Что делать, скажите, а?
Куприн тупо уставился на Каленина.
– Пошел по его стопам, говоришь… Какой архив? Мессер – это кто?
– Николай Данилович! Простите меня. Я глупость сделал… Короче, архив Шевалье у меня. Он здесь, в доме. Весь. Все сорок две картинки и досье.
Куприн еще раз надрывно икнул и, кажется, стал наконец-то понимать, о чем идет речь.