– Значит, так, Борис Нодарьевич! Попроси слово сразу, как начнется пленум! Это будет примерно через сорок минут. Как раз коньяк подействует и ты придешь в наилучшую форму. Текст у тебя в правом кармане. Проверь-ка! Так, все на месте. После того как выступишь, садись на место и молчи. Понял? Опусти глаза, слушай и молчи. Дождешься выступления эстонца. После этого молча встаешь и выходишь из зала. И смотри – чтобы не развезло! Когда пойдешь по залу – иди твердо и сурово, одним словом – основательно иди. И уже в конце дверью к-а-а-а-к жахни! Чтобы штукатурка посыпалась! И сразу на митинг! Там тоже выступаешь. Текст в левом кармане. Проверь! И не перепутай, Борис! Это разные тексты!
– Не дурак, знаю, что разные!..
– Дальше – немедленно улетаешь из Москвы, поскольку тут как раз все и начнется. Учти, Борис! Твои слова на митинге «всех политических жуликов – на нары!» – это фактически сигнал к народному восстанию. Дальше мы запускаем свой сценарий, понял?
– Отстань, Женька! Что вы меня за идиота держите: понял – не понял! – передразнил Скорочкина Беляев. – Все я понял! Это вы давайте понимайте все правильно, стратеги хреновы. Это вы у меня служите, а не я у вас! Понял, Женечка?! Управляющим-то стать хочешь небось? Партийными деньгами порулить?! А?!
Беляев громко рыгнул, и в комнате отчетливо запахло алкоголем. Скорочкин поморщился:
– Хватит, Борис! Сочтемся славой. А тексты ты все же не перепутай…
…Горбачев открыл пленум привычными фразами, а потом, при уточнении повестки дня, предоставил слово своему заму по идеологии, который предложил до обсуждения основной повестки обсудить персональное дело коммуниста Беляева.
– Беляев стал знаменем антиперестроечных сил! – заявил тот. – Открыто противопоставил себя партии! Мы не можем двигаться дальше, не дав должной оценки… – Ну и так далее в том же духе…
Дружно проголосовали за дополнение повестки.
Тут же поднял руку Беляев.
– Ты что, Борис, против изменения повестки? – улыбаясь в зал, спросил Горбачев.
– Я – за! – рыкнул Беляев. – Я прошу слова!
– До обсуждения вопроса? Я думал, ты выступишь в конце, как-то покаешься перед партией – разоружишься, как раньше говорили…
– Дайте слово! Может, и разоружусь! – настаивал Беляев.
– Пусть выступит! – послышалось из зала. – Что мы, боимся его, что ли? Пусть говорит!
– Ну давай, Борис, давай! Слово по его просьбе предоставляется товарищу Беляеву!
Беляев, который сидел где-то в последнем ряду президиума пленума, тяжело стал спускаться к трибуне. Он встал перед микрофонами, покрутил головой так, что во все стороны сверкнуло сизым глянцем его искалеченное ухо, потом полез в левый карман пиджака и развернул бумагу.
– Россияне! Братья и сестры! Все, кто сейчас слышит меня! Народ мой, несчастный и любимый! Дети мои! К вам обращаюсь я в эту трудную минуту своей и нашей общей жизни.
Скорочкин, сидя за сценой, сначала схватился за голову, а потом кинулся к ближайшему телефону.
– …Ну и чего они добились, эти гулаговские выкормыши? – драматично вопрошал в зал Беляев, поглядывая в лежащий перед ним текст. – Эти Пилаты современности! Эти Шариковы при должностях! Эти Дуремары-отравители, замешивающие свое страшное идеологическое зелье, которое разлагает душу народа нашего?
По залу пробежал гул и стих, так как всем хотелось услышать продолжение странного выступления, явно тянувшего на шизофрению…
– …Чего они добились? Ну сняли меня с должности! Да пускай подавятся этой должностью! Я заявляю вам, дорогие мои сограждане, россияне, что больше этой организации, под названием КПСС, я не служу! Служу я только вам, родные мои!
– Погоди, Борис! – вмешался Горбачев. – К кому это ты тут обращаешься? К каким таким родным россиянам? Что за бред несешь? Мы тебя пока еще ниоткуда не исключали. Ты о чем?
Беляев, не обращая внимания на эту реплику, задиристо продолжал:
– Они уже свою историю написали. Грязную, надо сказать, историю! Историю унижения человеческой личности! Историю позора страны, победившей фашизм и живущей нынче хуже, чем некоторые африканские страны. Историю воровства и создания привилегий для себя, любимых…Вот Горбачев, к примеру, генсек наш новоиспеченный! – Беляев оторвался от текста и заметно оживился. – Строит себе две офигенные дачи – одну под Москвой, другую в Крыму. Мало ему того, что у него уже есть! Мало того, что эта ваша КПСС украла у нашего народа все, что можно украсть! Так нет же, вам, горбачевым, еще подавай!
В зале стали раздаваться выкрики: «Позор!», «Долой!», «Он пьян, как всегда!»