– Не сгущай краски, дядя Коля! – хмыкнул Ефим Правых. – Педерасты во все времена были. Даже в ЦК КПСС.
– Может, и были, – согласился Глушков. – Я не встречал. Только запомни, сынок: грех потому и называется грехом, что существует сам по себе, независимо от твоих оценок. Вот ты живешь сразу с пятью бабами и грехом это не считаешь. А ведь грех! И рано или поздно шарахнет тебя судьба по шаловливости твоей!
– Типун тебе на язык! – взвизгнул Ефим. – Антон! С какого фига этот дед нас уму-разуму учит? Зачем он вообще здесь сидит?
– Затем, чтобы у тебя хотя бы иногда зачесалось в том месте, где совесть должна быть! – неожиданно резко ответил Братский. – Так что, Николай Петрович, – обратился он к Глушкову, – все-таки скажи: это точно, что отбросы мы?
– Точно! – твердо ответил Глушков. – Лучшие – они давно уже кто от инфаркта, кто от пули, а кто и от водки… А теперь другая историческая эпоха. В кинематографе серость топчет Бондарчука. Малевич у них гений, а Пластов – отстой! Про Фешина эти нынешние и слыхом не слыхивали!..
– И что из того? – снова вступил в разговор обиженный Ефим. – Ну не знаю я ничего про вашего… как там его? Фешина. Да и про Пластова тоже! А Бондарчук давно нафталином пропах. Вы бы, Николай Иванович, еще Берию в пример привели! Он же ядерный щит страны ковал! Чем не герой?
– Да нет, – спокойно отозвался Глушков. – Про Берию не буду. И про себя не буду, поскольку сам такой же, как вы. Слаб в коленках. Вас всех, мерзавцев, ненавижу, а за одним столом сижу, старость спокойную выпрашиваю. Стыдно, конечно.
– Да ладно, не стыдитесь, – не унимался Правых. – Сейчас все так! Новые боги, новые песни!
– Не все! – упрямо возразил Глушков. – Есть настоящие люди! Не много, но есть! Их всего-то, может быть, человек десять. Сахаров, Солженицын, Лихачев… Потом… министр Пуго. Слава Говорухин. Генерал Варенников. Высоцкий, конечно!
– Так они же умерли…
– Я же говорю – титаны уходят, а мы, пигмеи, остаемся… Наше время пришло – смутное и грязное.
«Сделаю как скажете, мадам!»
Путь Каленина лежал на вокзал, который представлял собой небольшое двухэтажное здание, расположенное в десяти минутах ходьбы от исторического центра города. Беркас любил это место и всегда удивлялся, как можно расположить железнодорожные пути прямо рядом с жилыми домами, недалеко от одного из престижных жилых кварталов города, и при этом сохранить не только идеальную чистоту вокруг, но и тишину.
Когда он, несколько месяцев назад, впервые искал вокзал, то пытался ориентироваться на звук колес. Каково же было его удивление, когда он уперся носом в симпатичное старинное здание, так и не догадавшись, что находится в двадцати метрах от железнодорожных путей.
…Каленин купил в автомате билет до Кёльна и уселся в вагон первого класса. Хотя ехать было всего ничего – двадцать минут, Беркас любил делать это с комфортом, устроившись в мягком кресле. Двадцати минут как раз хватало, чтобы купить у курсирующего по вагону официанта бутылочку великолепного немецкого пива и опорожнить ее без спешки, смакуя каждый глоток. В этот раз Каленин выбрал светлое «Kцlsch», которое отличалось особой легкостью и не вызывало даже намека на опьянение.
Он воспроизвел в памяти события вчерашнего дня и снова испытал крайне неприятное чувство – примерно такое, какое должен переживать ребенок, которому предложили желанную конфету и в последний момент спрятали ее за спину. В который раз коварная немка оставила его в дураках! И это Беркаса откровенно злило, так же как неведение относительно странного поведение Ганса Беккера. Каленин не сомневался в том, что компрометирующие материалы, которые он показал ему, задели Беккера за живое. Тот откровенно испугался и явно не хотел огласки. Тогда почему же он исчез вместе с немкой? Не потому ли, что боялся ее больше, чем Каленина? Или, может быть, все дело в деньгах, которые фрау Шевалье ему пообещала? Принял решение сорвать куш и залечь где-нибудь в теплых краях?
Ясно, что Беккер подал докторше какой-то сигнал. А когда Каленин выскочил, желая догнать исчезнувшую немку, они спокойно покинули квартиру.