— Теперь мы перейдем к самому интересному, — произнес Вадим, отходя от них и возвращаясь к пульту управления. — Синхронизация тел завершена, но ваши умы всё ещё пытаются цепляться за остатки индивидуальности. Нам нужно стереть эту грань окончательно.
Он нажал кнопку, и из скрытых в потолке ниш с тихим шипением повалил густой, тяжелый дым с легким привкусом серотонина и седативных препаратов. Вадим знал, что этот коктейль не усыпит их, но введет в состояние измененного сознания, где время растягивается, а границы собственного тела становятся размытыми. В этом тумане тактильные ощущения усиливаются в десятки раз, превращая каждое прикосновение в электрический разряд. Он видел на мониторе, как движения мальчиков стали более плавными, почти текучими, словно они начали двигаться в толще воды.
Вадим медленно подошел к ним с новым устройством — набором из тонких, почти невидимых стальных нитей, закрепленных на эластичных основаниях. Он начал методично связывать их запястья и лодыжки не в классические узлы, а в сложную, геометрически выверенную сеть, которая натягивалась при каждом движении одного из них, заставляя другого неизбежно реагировать. Теперь любое движение Кирилла, чтобы вдохнуть или сменить позу, вызывало резкий рывок в плече Владика, и наоборот. Они стали единым организмом, где боль и движение были разделены на двоих.
— Вы чувствуете это? — его голос теперь звучал приглушенно, как будто он говорил из глубокого колодца. — Теперь вы — одна нервная система. Один вдох — и другой задыхается. Один всхлип — и другой чувствует его кожей.
Вадим отступил назад, чтобы оценить получившуюся композицию. В сером мареве седативного дыма два тела, переплетенные стальными нитями и скользким маслом, напоминали какой-то гротескный, пульсирующий кокон. Теперь любое микродвижение Кирилла — попытка сжать кулак или глубоко вдохнуть — отзывалось резким натяжением нити на запястье Владика, заставляя того непроизвольно дернуться. Они были заперты в бесконечном цикле взаимного воздействия, где каждый был одновременно и триггером, и жертвой.
— Посмотрите на себя, — прошептал Вадим, хотя знал, что маски лишают их возможности видеть что-либо, кроме темноты. — Вы больше не дети. Вы — механизм. И этот механизм работает только тогда, когда я даю команду.
Он подошел к пульту и включил запись из архива «А-5», но не ту, где были крики, а ту, где звучал монотонный, гипнотический голос одного из прежних членов группы, дающий инструкции по подчинению. Голос заполнил подвал, проникая в сознание мальчиков сквозь пелену препарата. Кирилл начал мелко дрожать, и эта дрожь, передавшись через стальные нити, заставила Владика забиться в конвульсиях. Они начали бороться друг с другом, но эта борьба была бессмысленной: чем сильнее Кирилл пытался вырваться из захвата нитей, тем сильнее он затягивал петли на теле Владика, причиняя тому новую вспышку боли.
Вадим замер, завороженно наблюдая за этой механикой страдания. Его возбуждение достигло пика, когда он увидел, как Кирилл, осознав связь, внезапно перестал сопротивляться и замер, стараясь не двигаться, чтобы не причинять боль Владику. Это проявление остаточного милосердия вызвало у Вадима приступ холодного раздражения.
— Милосердие — это всего лишь форма трусости, Кирилл, — ледяным тоном произнес Вадим, и его голос, усиленный динамиками, заставил мальчика вздрогнуть.
Вадим подошел к панели управления и активировал режим «форсированной синхронизации». Теперь стальные нити начали медленно, с механическим жужжанием, затягиваться, стягивая тела детей в один плотный, сдавленный ком. Кирилл, замерший в попытке уберечь Владика, внезапно почувствовал, как петля на его собственном запястье врезается в кожу, а рывок в плече Владика вызывает ответную вспышку боли в его собственной груди. Вадим с наслаждением наблюдал, как иллюзия контроля рушится: мальчики начали биться в агонии, понимая, что любое движение ради другого лишь усиливает общие мучения. Это был финал его великого эксперимента — полное слияние двух сломленных личностей в одну пульсирующую массу боли и зависимости.