— Видите ли, сударь?..
— Гессе, — коротко представился Курт в ответ на вопросительный взгляд Кольрауна.
— Понимаете ли, сударь Гессе, — благодушно произнес гигант, — наш многоуважаемый коллега Цвях проводит крайне любопытный эксперимент, однако, как вы изволите видеть, кое-что пошло не так. И вот вы оказались здесь, а еще один наш коллега — там, где были вы, — он пожал плечами, вернее, наметил таковое движение. — Искренне надеюсь, что очень скоро все вернутся на свои места. Иначе я не берусь предсказать последствия.
— Кто, кстати, у вас занимается преступлениями с применением магии? — осведомился Курт. — Если у вас существует такое понятие, конечно.
— Разумеется, — кивнул Кольраун. — Это в юрисдикции Тихого трибунала. Но, выходит, я ошибся. Любому сотруднику Бдительного приказа это известно. Даже жаль... Виль... да что там, даже Месроп не отказался бы от сотрудника с такой поразительной устойчивостью к магическим воздействиям. Но, в таком случае, кто вы и откуда? Сделайте милость, расскажите, если я ответил на все ваши вопросы.
— Не на все, — криво усмехнулся Курт. — Но я отвечу. Курт Игнациус Гессе, барон фон Вайденхорст по прозвищу Молот Ведьм, подданный императора Священной Римской империи, особо уполномоченный следователь Конгрегации первого ранга. Это, по-видимому, аналог вашего Тихого Трибунала.
Он намеренно представился полным титулом со всеми регалиями, желая лишний раз проверить свою гипотезу. Увы. Громкое имя, которым пугают детей по всей Германии, не произвело на присутствующих особого впечатления. Зато при упоминание империи демонолог Кручек резко оживился.
— Прекрасно! — воскликнул он, всплескивая руками и едва не вскакивая с места. — Это же прорыв, судари мои! Это подлинный прорыв! Новое слово в Высокой Науке! Живое доказательство существования других измерений! Фарт, запомни, что ты сделал! Слышишь? Ты войдешь в историю, если сможешь повторить свой опыт. Сударь, — занятый какими-то приготовлениями колдун на демонолога не отреагировал, и тот переключился на Курта, — вы ведь нас не разыгрываете?
— У меня отвратительное чувство юмора, — мрачно заверил майстер инквизитор и тут же задал следующий вопрос: — А как у вас карается ересь?
— Да никак, — удивился Просперо. — Каждый волен молоть чушь в меру своего разумения. Худшее, чем вы рискуете, это что вас не будут воспринимать всерьез.
— Есть! — воскликнул Цвях, прежде чем Курт успел что-нибудь сказать. — Готово! Сейчас будет обратный перенос. Сударь, зачем вы встали? Вернитесь на свое место!
— Подождите-подождите, — запротестовал Курт, но все же встал и потащил стул обратно. — Что вы говорили о...
— Итак, ваш профиль — малефиция, — произнес человек по имени Антонио Висконти. — И вы хотите сказать, что ваша деятельность не является незаконной, а вы сами состоите на королевской службе?
— Именно так, — согласился Андреа и попытался объяснить как можно понятнее: — Мои врожденные магические способности действительно состоят в том, что я могу видеть наложенный кем-то сглаз или порчу, а могу и сам их наложить. Но даже такие, казалось бы, разрушительные таланты можно применить во благо.
— Я был бы глубочайше вам признателен, когда бы вы привели пример подобного благотворного применения малефиции, — с воодушевлением проговорил старец по имени Альберт. Сидевший рядом с ним молодой барон фон Вегерхоф лишь загадочно усмехнулся при этих словах.
— Охотно, — не стал запираться Андреа. — Предположим… — он задумался на несколько секунд, подбирая пример попроще, который не повлек бы за собой павлиний хвост уточняющих вопросов, проистекающих из незнания обыденных, казалось бы, вещей. — Предположим, вам нужно открыть дверь, однако запирающий ее замок заклинило. Можно прорубить дверь топором или выпилить замок, но точно так же можно этот замок сглазить, чтобы он проржавел и рассыпался в труху.
— Любопытно, — заметил другой старец, представленный как дон Сфорца. — Я бы предположил, что сила подобной направленности могла бы найти применение в делах военных.
— О, само соб…
— …блокаторах? Блокируются магические способности или конкретные проявления? И по какому принципу?
Гигант-малефик исчез. На табурете, где он только что сидел, стоял Гессе, как малыш на семейном празднике, только почему-то спиной к присутствующим, и сурово допрашивал стену перед собой.