Макс не понимал, за что ему это. Что такого он сделал, что Бог покарал его настолько страшным проклятием? Хотел было молиться, но в затуманенном болью сознании не осталось ни строчки из Священного Писания. Какая уж тут молитва, когда тебя того и гляди в буквальном смысле вывернет наизнанку!
Плечи ожгло резкой, дергающей болью, по рукам потекло что-то горячее. Макс зашипел, скосил глаза и увидел, что на пальцах успели вырасти когти. Они пропороли кожу на плечах и теперь впивались все глубже, превращая саднящие царапины в горящие болью глубокие борозды с развороченными краями, из которых, сбегая тягучими струйками к локтям, все быстрее вытекала кровь. Одуряюще ароматная кровь...
Зверь не понимал, за что ему это. Что такого он сделал, что оказался заперт в бесполезном, неуклюжем теле, которое даже бежать толком не способно, ведь передние лапы короче задних. Про то, чтобы рвать желанную добычу и глотать горячую кровь и сочное мясо, и говорить нечего. Разве такими зубами что-нибудь прокусишь? Разве таким носом учуешь добычу?
Зверь рвался на волю. Прочь из этого неудобного, связывающего тела. Волк чувствовал, что сам он находится внутри, зажатый, сдавленный и скованный в неподходящей ему по форме и размеру оболочке. Сбросить бы ее. Выбраться. Изодрать в клочья и встать на свои, привычные четыре лапы. Встать и мчаться прочь. Бежать. Выслеживать. Рвать!
И он рвал. Раздирал каким-то чудом прорвавшимися наружу когтями ненавистную человеческую плоть и то, что у этих двуногих вместо надежной меховой шубы. Катался по полу, пытаясь дотянуться, изогнуться, вырваться наружу.
Но проклятая ловушка не отпускала. Оставленные когтями раны сильно болели, выводя из себя еще больше. Зверь рычал и выл от боли и ярости, но проклятое человеческое тело лишь сильнее сдавливало его. А Луна, напротив, тянула наружу. И от того, что он застрял между внутри и снаружи, самому зверю делалось еще больнее.
Он все рвался и рвался, казалось, лишь усиливая собственные страдания, пока, наконец, волна боли при очередной попытке освободиться не оказалась такой сильной, что зверь ослеп и оглох, провалился в теплую, пустую темноту.
Макс пришел в себя на полу посреди комнаты. В окно заглядывали первые рассветные лучи. Он не помнил, как оказался на полу, не помнил, как ложился спать. Только что мать зашла пожелать спокойной ночи и помедлила на пороге...
Ну конечно! Полнолуние!
Макс судорожно огляделся. Одежда его была изодрана и перепачкана в крови, будто ночью он сражался с взбесившейся собакой или несся напролом через чащу. На полу остались бурые пятна. Но на нем самом не было ни царапинки. Но тогда чья это кровь? Мама! Неужели он...
Макс рванул дверь — заперто! Бросился к окну, распахнул раму, одним прыжком перемахнул через подоконник и побежал вокруг дома, ко входной двери, желая в голос позвать мать и боясь не услышать ответа.
Мать обнаружилась на кухне. Вся в слезах, она сидела у стола. Усталая, сгорбленная, но живая и абсолютно здоровая.
— Мама… — нерешительно окликнул он.
Мать подняла покрасневшие глаза, вскочила, порывисто обняла сына и разрыдалась в голос.
Людские нравы
Автор: Дариана Мария Кантор
Краткое содержание: Курт Гессе наблюдает не столько за казнью, сколько за собравшейся толпой
Немалых размеров площадь была забита народом под завязку, но пока еще пустой помост был отчетливо виден даже отсюда. Курт уже давно предпочитал смотреть на казнь не из первых рядов. Более того, излови эту ведьму не он лично, предпочел бы происходящее не лицезреть вовсе; причем не столько само наказание, кое было совершенно заслуженным, сколько окружающую толпу. Отношение людей к казням вообще вызывало у майстера инквизитора глухое, безотчетное раздражение.
Стоящий рядом помощник глубоко вздохнул. Его-то как раз удручало само зрелище казни.
— Ты мог со мной не идти, — напомнил Курт.
— В той же мере, в коей волен был не идти ты, — парировал помощник.
— Ну вот я и говорю, дурак он, что упустил такую завидную невесту! — мимо господ инквизиторов, усердно работая локтями, проталкивались две нарядные кумушки, оживленно обсуждавшие не то соседей, не то родичей. Будто не на немилосердное торжество справедливости смотреть пришли, а в ярмарочный балаган заглянули, где боль и смерть сейчас будут понарошку.
— Пода-айте бедному кале-еке! — жалостливо затянули где-то позади слева. Нищий «калека» с откровенно подогнутой ногой сидел, опершись на стену какой-то лавки.