— Спасибо, не «подайте жертве злобной ведьмы», — покривился майстер инквизитор.
— Рядом с торжеством справедливости должно быть место милосердию, — нравоучительно заметил Бруно.
— Готов поспорить, если сейчас я подниму сего страждущего за воротник и пообещаю отнести в магистрат, а потом «случайно» отпущу, миру явится чудо исцеления методом потрясания за шкварник, — дернул плечом Курт. Но проверять свое предположение не стал.
У помоста началось движение. Толпа заволновалась.
— Ведут! Ведут!
— Где?
— Да вон, ослеп ты, что ли?
— У-у, как зыркает-то, злыдня!
— Точу ножи! То-чу но-жи!..
— А то! Как есть сейчас запроклянет. Правильно мы подальше встали.
— Ой, ну конечно! Все-то ты заранее знал, а не битый час с похмелья штаны искал, вот и пришли, когда все хорошие места заняты уже!
— Будто не казнь, а народное гулянье, — зло выплюнул Курт.
— Люди зарабатывают как могут, — привычно вступился помощник. — А доступ к информации мы сами им ограничиваем.
— Потому что на благое дело ее не использует никто из них, — не остался в долгу майстер инквизитор.
Тем временем Адольфину Грюнштоф, ведьму, промышлявшую порчей, приворотами, вытравлением плода (зачастую без согласия матери) и похищением младенцев, дородную женщину средних лет, коя в иных обстоятельствах с легкостью сошла бы за добрую тетушку, готовую всех накормить и обогреть, не способную и мухи обидеть, ввели на помост и привязали к столбу. Сейчас обвинитель зачитывал приговор, но галдящие горожане едва ли обращали на него внимание.
Вот когда exsecutor поднес факел к дровам, те с радостным треском занялись, а Адольфина впервые вскинула злой, затравленный взгляд на толпу и закричала от страха и ярости, тогда люди повытягивали шеи, во все глаза уставились на помост.
— Проняло тебя, кур-рва? А каково было бедным деточкам?!
— Гори в аду, богомерзкая тварь!
— Кто-то все-таки слушал приговор. Даже удивительно, — бросил Курт.
Помощник промолчал. Он с явным усилием заставлял себя смотреть на происходящее на помосте. Огонь уже вскарабкался на самый верх дровяной кучи и как раз охватил ноги привязанной женщины. Она снова закричала. Теперь в ее голосе не осталось ни ярости, ни страха. Только боль. Особенно шустрый язык пламени дотянулся до подола рубахи, взметнулся вверх, и огонь охватил женщину почти целиком. Крик перешел в визг — тонкий, отчаянный. Поднимающийся в небо столб дыма стал темнее, над площадью поплыл тошнотворный запах горящей плоти, не имевший уже ничего общего с ароматом запеченного мяса.
— Пи-ирожки-и! — раздалось вдруг совсем рядом с майстером инквизитором. — Горячие пирожки! С яблоками, с капустой, с мясом!
Бруно передернуло. Курт обернулся, чтобы дать окорот зарвавшейся бабе, но торговка истолковала его движение неверно.
— Желаете пирожок, господин рыцарь? Берите, не пожале...
Она осеклась, наткнувшись на бешеный взгляд инквизитора, пискнула и растворилась в толпе.
Через несколько секунд развеселое «Пи-ирожки-и-и!» раздалось где-то справа; в сочетании с криками ведьмы и гомоном толпы сей призыв звучал сущей издевкой. Курту казалось, что зрители пьют чужие мучения как вино, захлебываясь и причмокивая.
— Сборище черствых, тупых скотов! — зло выплюнул он.
Человеческая плоть, тем более живая, не лучшее топливо. Огню она уступает медленно и неохотно. Силуэт женщины у столба уже полностью скрывало пламя, но Курту казалось, что он видит, как от жара сперва краснеет и идет волдырями кожа, затем она лопается, и выступившая кровь вскипает от жара, не успевая хлынуть наружу. Плоть съеживается, чернеет и обугливается. Глаза лопаются...
— Слышь, кума, а кого хоть жгут-то? — со скучающим интересом уточнила у соседки какая-то тетка.
— Дык ведьму же! — отозвалось сразу несколько голосов.
— И хорошо, что жгут! А то вон в «Шальном забулдыге» вчера бочонок пива прокис. Точно ж ее рук дело! — влез в разговор тощий мужик затрапезного вида.
— А-а-а-а, — «поняла» спросившая. — А чего она натворила? — теперь в голосе читалось предвкушение жутенькой байки.
Адольфина больше не кричала. Горит человек плохо, но живет в огне очень недолго, если, разумеется, не прилагать к этому дополнительных усилий. Теперь пламени оставалось лишь довершить нудную, но обязательную работу. От казненного ad imperatum не должно остаться ничего, кроме пепла, каковой будет развеян за городскими стенами.
Курт развернулся и пошел прочь с площади. Свой долг он на этом полагал исполненным.