Наконец Добрыня шагнул в ближний к мечу круг света. Отреагировали на его появление парадоксально: культисты продолжили петь, а Каспар с Кащеем переглянулись. Первый криво усмехнулся, выудил из кармана монетку и протянул второму.
— А я и не верил. Спор есть спор, держи свой пфенниг, — голос язычника был спокоен и глубок, как всегда. Заезжий темнокнижник ухмылялся куда откровеннее, скаля потрясающей белизны зубы.
— Вера тут ни при чем, друг мой, — этот голос был сиплым, но пронзительным. — Знание — вот в чем сила… Ну здравствуй, Добрыня. Столько лет… Столько, — он хохотнул, — веков.
Они с богатырем стояли ровно друг напротив друга, и Курт, зашедший за развалины какого-то небольшого киоска, вдруг понял, что видит перед собой двух ужасно похожих людей. Ну, конечно, с поправкой на физические кондиции, на цвет кожи, на волосяной покров… Но глаза — глаза у них были абсолютно одинаковые. Словно озерный лед, отражающий зимнее небо.
— А тебе, Кащей, время на пользу не пошло, — ровно прокомментировал рыцарь. — Питаешься плохо?
— Твоими и твоих дружков стараниями на диете сижу, — незлобиво отмахнулся темнокнижник. — Зато в планах — оторваться за всю фигню, как сейчас молодежь говорит. Ну а заодно хорошим людям помочь, — и они с Каспаром снова обменялись довольными взглядами.
Под ногами бухало все сильнее, кое-где со стен уже вовсю сыпались остатки мозаики. Поморщившись, Грандмастер «Братства» скептически окинул взглядом не прекращавших завывать культистов.
— То есть вот это — хорошие люди? Ладно, оставим философию. Верни Меч, доходяга, — сказано было нарочито небрежно. Кащей в ответ осклабился и развел ладонями.
— Так бери!
Подавив желание остерегающе крикнуть, Курт изготовился к стрельбе и аккуратно дослал патрон в ствол. Видно было, что и Добрыня сомневается в неожиданной щедрости… Кого? Брата? А каков тогда возраст самого богатыря? «Тридцать второй», ха! И остальные Грандмастера — они тоже долгожители? Уж не заслуга ли в том Меча?
Скепсис в глазах рыцаря сменился решимостью. Он достал из кармана затейливо вышитый платок, что-то пошептал над ним и, намотав на ладонь, двинулся вперед, хватаясь за рукоять.
И вскрикнул, отшатываясь.
На лезвие медленно стекало красное. Простая серая сталь начала светиться изнутри — так же, как глаза Добрыни и Кащея. Последний торжествующе прошипел:
— Ну, что я тебе говорил? Кровь потомка богов — она на многое способна…
Голос его перекрыл треск. Валун разошелся пополам, но Кладенец остался висеть в воздухе. А потом блескучей рыбкой нырнул куда-то вглубь.
И оттуда ему отозвались.
Удар был такой силы, что большинство фигур в капюшонах не смогло устоять на ногах. Пение, тем не менее, не сбилось: словно кто-то поддерживал хор извне. Каспар и Кащей осторожно отступали назад, Добрыня, скорчившись, держался за запястье, пытаясь перебинтовать его все тем же платком. Курт прицелился…
С дальнего конца зала донеслись крики и стрельба. Зондергруппа успела вовремя, и можно еще было надеяться, что ситуация выправится. Кто-то из культистов тоже выхватил оружие — будучи на выгодной позиции, детектив уложил одному пулю куда-то под обрез капюшона. Остальные задергались, подозревая, что окружены.
Снова удар. Мозаичный пол треснул, потянуло каким-то незнакомым, чуждым запахом. Впрочем, чуждым он казался только здесь, в подземелье: через мгновение Курт понял — пахло морем. Даже, скорее, морскими глубинами, темными, полными странной, додревней жизни. Это знание, вернее, ощущение словно вплыло в его голову само. А еще через пару ударов сердца он обратил внимание, что зал будто становится больше — все пропорции вытянулись, исказились, размазались во все стороны. Выросла и трещина в полу, бесшумно и жутко, до поистине гигантских размеров.
Тела убитых и раненых валились по обе стороны проема. И когда очередной подельник Каспара с Кащеем, дернувшись от попадания, оступился, то ухнул прямо вниз.
А навстречу ему выметнулась циклопическая, покрытая зеленой слизью когтистая лапа.
Курт сел на кровати, тяжело дыша. Ощущение чужого присутствия в голове, возникшее в последние мгновения, отступало — рассвет, занимавшийся где-то за холмами, окружавшими академию, немало способствовал изгнанию наваждения. Что же, значит, это был только сон?
Но реальность происходившего не подлежала сомнению, пока сам сновидец не проснулся. Правда, в том видении были живы и Каспар, и отец Бенедикт… Притихшая с годами боль снова вкралась в сердце, заставив несгибаемого Молота Ведьм поморщиться. Сложив ладони для молитвы, он нащупал на запястье не снимавшиеся даже на ночь четки.