На вышивальном столике, среди аккуратных мотков ниток, игл и нескольких недовышитых воротников, Курт обнаружил небольшой мешочек из довольно грубой, но уже порядком потрепанной ткани. Он, без сомнения, мог принадлежать самой Эрме, но никак не ее госпоже. В таких мешочках некоторые хозяйки могли хранить высушенные и измельченные травы… и если в нем действительно трава… кто знает, не ее ли добавили в то злополучное вино, которое пожелал выпить Ульрих фон Рох в ночь своей смерти. Курт аккуратно развязал мешочек, поднес его к носу и немедленно отшатнулся — пахло не травой, а пеплом. Что за дьявольщина? Зачем Эрма Шульц хранит это среди своих вещей?
Курт осторожно достал щепотку пепла и растер его между пальцев. Странно… надо бы немедленно найти эту женщину и выяснить у нее, что все это значит. Слуха коснулся чей-то шепот, и Курт обернулся: нет, он по-прежнему был в комнате золотошвейки один, но при этом все отчетливее слышал чьи-то голоса. Да что такое? Откуда это? Неужели их действительно слышно из господских покоев этажом ниже? Из комнаты Ульриха фон Роха? Но кто может там разговаривать, если хозяин мертв, а комната заперта на засов, он это точно помнил. В растерянности он потер рукой лоб — как же здесь жарко… он весь в поту и дышать нечем совершенно, как будто… как будто комната полна дыма! В безотчетном ужасе Курт дернулся прочь, но дверь оказалась закрыта. Но ведь он четко запомнил, что дверь не запиралась снаружи! Жар в комнате все нарастал, и Курт панически боялся обернуться, зная, что увидит за своей спиной. Какая-то часть разума твердила ему, что происходящее невозможно, что в закрытой комнате без очага неоткуда разгореться пожару, но он не прислушивался к разуму, целиком отдавшись ужасу перед тем, что он снова остался с огнем один на один. Прекратив попытки открыть дверь, Курт бросился к ставням, надеясь открыть хотя бы их, но споткнулся обо что-то и рухнул, увлекая за собой столик с рукоделием. Он сжался в комок, чувствуя, как пламя вновь лижет его руки, на которых не было почему-то уже перчаток, как трещит горящая на нем одежда, как закипает в венах кровь и лопаются глазные яблоки… и сквозь гудение пламени он слышал чьи-то сумасшедшие крики, мольбы о помощи, проклятия… и он уже не понимал, где он — в горящем ли замке Курценхальма, брошенный Каспаром умирать в огне, или в каком-то другом месте… Запах паленой плоти, его собственной плоти заполнил ноздри, и Курт закашлялся, но вместо слюны выплевывал полусгоревшие куски своих легких… Потом наступила темнота.
— Ох, да что же вы, майстер Гессе, — услышал он над собой чьи-то причитания. — Ох, как нехорошо вышло… не надо было это на видном месте оставлять, так ведь я же не знала… ну, слышала разное, но кто ж мог подумать, что правда… что знаменитый Курт Гессе огня боится…
На лицо ему пролилась вода.
— Ну же, очнитесь, давайте… — он с трудом разлепил веки и увидел перед собой чье-то лицо. Когда зрение прояснилось, он понял, что над ним склонилась Эрма Шульц и вытирает его мокрое лицо и волосы полотенцем. — Ну вот, очнулись, и слава Создателю. Я уж испугалась, что и вас заберут… им ведь все равно, кого… а вы еще и огня боитесь… а вам я не собиралась ничего дурного делать, вот честное слово, майстер Гессе. Вы-то тут ни при чем.
— Т-ты? — хрипло выдохнул Курт и закашлялся. Эрна подхватила его подмышки и повернула набок. — Ты? Ульриха… и Михаэля…
— Да, — просто ответила она, даже не пытаясь отпираться. — Это я. Я та, кого вы ищете.
Она отпустила Курта, и он попытался сесть. Получилось не сразу. Разум все еще отказывался поверить, что ничего на самом деле не было — ни горящей комнаты, ни пламени, пожирающего его, Курта, тело…
— Как?
Эрма Шульц подняла с пола мешочек с пеплом и потрясла им.
— Это они. Они заставляют поверить, что ты сгораешь по-настоящему. Они заставляют испытать того, кто притронулся к этому пеплу, все, что испытывали они сами, когда их жгли заживо.
— Так это… — Курт неверяще уставился на мешочек. — Это… были люди?