– Это же я, доча, твой папка!
Слова прозвучали громко, и доносились они словно бы отовсюду.
– Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого.
Мерзкий слащавый голос. Как же Агата его ненавидела. Голос, который она часто слышала в своих кошмарах.
Мужчина медленно повернулся. Это был Колюня, его губы как-то неестественно извивались, глаза застилала мутная пелена.
– Ты боишься меня, доча? Не нужно, не нужно меня бояться. Ты такая пухленькая. Моя сестрёнка тоже была пухленькая.
Вокруг всё затряслось, загремело. Пассажиры как по команде распахнули рты и принялись вопить. Мигали лампы.
– Это же я, твой папка! – голос отчима с лёгкостью пробивался сквозь шум. – Папка твой, твой папка, папка твой…
Агата чувствовала, как тоска разбавляется страхом и обидой – и эта чёрная жижа стремительно заполняла рассудок.
– Папка твой, твой папка…
Пассажиры поднимались с мест, оборачивались. Все они были Колюнями.
Агата метнулась назад, попыталась открыть дверь, но та не сдвинулась ни на миллиметр. Электричку трясло, вагон едва не разрывался от воплей. Агата чувствовала себя маленькой одинокой девочкой, угодившей в адскую шкатулку. Она развернулась и бросилась бежать. Колюни-манекены таращили на неё бессмысленные глаза с пульсирующими в бешеном темпе зрачками. Поочерёдно начали взрываться лампы.
– Ну, куда же ты, доча? Мы ведь так давно не виделись.
Вагон качался вправо, влево. Агате чудилось, что вопли чудовищ спрессовались и давят на неё со всех сторон, будто плиты. И вот-вот раздавят. Все лампы взорвались, и теперь царил мрак, в котором чётко выделялись белки десятков глаз.
– Останься со мной, доча! Останься! Нам будет так хорошо! Останься!
Она добежала до конца вагона, судорожно нащупала ручку, распахнула дверь и нырнула в тамбур. Тряска мгновенно прекратилась, вопли стихли. Чёрная жижа постепенно освободила сознание. Осталась лишь тоска. Обречённо глядя на замусоренный пол перед собой, Агата продолжила путь.
Вагоны, тамбуры, вагоны… Сколько она их прошла? Сотни, тысячи? Агате казалось, что с тех пор, как она попала в этот поезд, миновала целая вечность. И уже плохо помнила, что было до этой вечности. Вроде бы, снег был. И боль. И дорога. Она хорошо помнила лишь чудовищ.
А чудовища помнили её.
– Хрюшка, хрюшка, мои пёсики голодны!
Надзиратель стоял в конце вагона – сумрачная фигура с вибрирующей головой и лоснящимися лентами вместо одежды. Архонт стоял, пригнувшись, вместо одной руки была культя, как коконом затянутая чем-то бледным, волокнистым. Он мерцал, словно какая-то нестабильная проекция, и у остолбеневшей Агаты снова возникло чёткое ощущение, что она угодила в гнусный бредовый кинофильм.
– Сочная хрюшка… мои пёсики сожрут тебя.
На его голове, как бледный чирей, вздулся огромный глаз с чёрной точкой зрачка.
– Сожрут, не сомневайся!
И опять пассажиры завопили. Они медленно поднимались с мест и поворачивались. Вагон кренился вперёд, назад, влево, вправо, словно электричка мчалась по американским горкам. Агата смотрела на несколько десятков гротескных копий своей матери – все они глядели исподлобья, седые сальные патлы обрамляли будто бы подсвеченные изнутри лица.
– Сожрите её! – взревел Надзиратель. – Сожрите!
Рядом с ним материализовали чудовищные псы – двое на стенах под полками для багажа, один на потолке. Они мелко-мелко клацали зубами и мерцали, как и их хозяин. Матери дружно завыли – по-волчьи, на одной ноте, в их руках блестели ножи.
Псы медленно приближались, каким-то непостижимым образом удерживаясь на стенах и потолке. Матери-манекены отходили от окон, уступая им путь.
– Поделишься мясцом, хрюшка? – чёрная туша Надзирателя ворочалась нетерпеливо, и лишь выпученный глаз был неподвижен. – И кто теперь защитит тебя? Кто, а?
И опять дверь отказалась открываться. Агата прижалась к ней, с ужасом глядя как приближаются мерцающие псы, слушая как вопят копии матери. И именно в этот момент она чётко вспомнила, что было до электрички: метель, ночь, Полина, авария, нож в животе… до этих чёртовых вагонов была магия! Была борьба! Костяшки домино падали, падали…
Неожиданно замерцали не только псы и Надзиратель, но и матери-манекены, а потом и сам вагон. «Мерцали» и звуки. На несколько мгновений всё исчезло – была лишь тьма и тишина. Снова вагон полный чудовищ и оглушительный рёв. И опять глухой глубокий мрак.