Надзиратель явился после того, как долговязый недоумок Глеб спалил бумажку с какими-то закорючками. Павел тогда странным образом оказался в темноте. Это было не просто «место», а вселенная, наполненная мраком. Мрак скрежетал, стонал, выл, рыдал – тысячи голосов и тысячи каких-то невидимых механизмов явно циклопических размеров. Павла буквально раздирало от желания вырваться из этого мрака. Как он тут оказался? Где он? Мысли были тягучими – медленно рождались и тянулись, тянулись. Ни холода, ни жара. Павел даже собственного тела не ощущал. Полная беспомощность. Абсолютное уныние. За что? Ему мерещилось, что проходят года, века, что того мира, который он знал, давно уже нет – сама тьма словно бы внушала это. Жестокая тьма. Хотя бы искорку увидеть, хотя бы отблеск какой… всё бы отдал за это. Всё! Но что он может отдать, ведь у него больше ничего нет? Он сам теперь потерянное во времени и пространстве ничто. Пустота… пустота… ну почему такая пустота?
В темноте возникло бледное и какое-то нестабильное пятно. Оно вибрировало и будто бы пыталось трансформироваться во что-то определённое. Но вот пятно обрело овальную форму, на нём прорезались и сразу же исчезли щели глаз. А потом Павел, не помня себя от переизбытка эмоций, увидел, как бледный вибрирующий овал начал обрастать светлой тканью. Удивительным образом появился капюшон, тряпичная маска, прикрывающая пол лица, в тени капюшона снова возникли узкие, горящие изнутри голубоватым светом, глаза. Какое-то время, показавшееся Павлу вечностью, голова будто бы висела в тёмном пространстве, затем начало проявляться тело, облачённое в светлый, перехваченный широким кожаным поясом плащ. Материализовались кожаные нарукавники-перчатки, штаны, сапоги. Блеснула сталь изогнутого клинка – человек играючи перекинул оружие из руки в руку.
Это был ассасин. Настоящий. Точь в точь, как в любимой видеоигре Павла, которую он прошёл три раза и намеревался в скором времени пройти ещё раз. Абсолютно такой же каким он видел самого себя в своих фантазиях. Невероятно! Павел мысленно несколько раз повторил «невероятно», пока не сообразил: здесь это слово не имеет смысла. Тут территория абсолютного бреда, а он всего лишь сторонний наблюдатель, не имеющий власти над самим собой. И чего ожидать дальше?
А дальше он услышал спокойный мужественный голос, который чётко выделялся на фоне общего звукового хаоса:
– Зови меня Надзиратель. Ты не бойся меня, я твой друг, – ассасин снова перекинул клинок из руки в руку. – Я наблюдал за тобой. Да-да, не удивляйся. Моими глазами были глаза всяких ничтожных тварей. Я наблюдал за тобой, наблюдал и восхищался. Ты мне веришь?
– Да, – то ли произнёс вслух, то ли подумал Павел.
Голос ассасина завораживал, он вызывал какие-то туманные воспоминания о чём-то далёком, давно забытом, а возможно, даже о том, что когда-то привиделось во сне. Павел всегда забывал свои сны сразу же после пробуждения, но порой от них оставался эмоциональный осадок в виде странной смеси тоски и какой-то детской радости. Будто бы там, в стране грёз, осталось нечто волшебное, прекрасное. То, чего в реальности нет и в помине. Голос Надзирателя возрождал те же эмоции. И весь этот скрежет, вой, стоны, крики стали словно бы незаметны, хотя по-прежнему звучали в тёмном пространстве. Голос приковывал к себе и крепко держал на поводке. Его хотелось слушать и слушать. Ему невозможно было не верить.
– Это всё что мне нужно… чтобы ты мне верил. Ты настоящий воин, Павел. Уж я-то в этом знаю толк. Я видел, как ты уничтожил тех алкашей. Какая тонкая работа! Ловко, очень ловко… Ты тогда сделал первый серьёзный шаг, на который мало бы кто решился. Это говорит о силе духа, о неординарном мышлении, о презрении законов, которые выдумали глупые моралисты, ничего не смыслящие в настоящем правосудии. А ты наплевал на них и выступил в роли судьи, ведь ты в отличие от большинства видишь самую суть, а не только то, что на поверхности. Это дар, Павел, настоящий дар. Плыть против течения всегда сложно, но ты выбрал этот путь, решился, хотя и знал, что люди не одобрят твоих деяний. Но что нам люди? Им свойственно закидывать камнями тех, кого они не понимают. Люди в большинстве своём лицемеры. Я видел, как они глядели на тех отравленных алкашей, на их рожах было сочувствие, а в душе они радовались, что мир без этих уродов стал чище. Я всё это видел, друг мой.
Надзиратель говорил с таким пылом, с такой уверенностью, что Павел внутренне затрепетал. Именно такие слова он и желал когда-нибудь услышать от понимающего его человека. И вот услышал. А тот, кто назвался другом, продолжал, повысив голос:
– В тот момент, когда подыхали те ничтожества, я наблюдал за тобой и говорил себе: вот человек, знающий, что такое настоящая справедливость. Вот человек, которому я могу доверить тайные знания. Ты только не сомневайся во мне, и все твои мечты сбудутся. И королева будет твоей. Вот увидишь, так и будет! Каждое моё слово – истина. Никто и никогда ещё не смог уличить меня во лжи.