Чудинов Андрей Петрович – новичок в стае. Сдох всего семь месяцев назад. Все звали его Лиром из-за его любви к творчеству Шекспира. Он убивал тех, кто, по его мнению, были и не люди вовсе, а чудовища. Лир умел втираться в доверие, все с кем он имел дело, отмечали: у него очень добрые глаза и внешне он походил на Деда Мороза. Его жертвами становились и мужчины, и женщины, и дети. Он вскрывал грудные клетки и вынимал сердца, пытаясь обнаружить в них какую-то вселенскую тайну. Его убила одна сильная ведьма – она отрубила ему ступни, кисти рук и оставила ползать по пустынной заброшенной свалке.
Вот такая у Надзирателя была стая. Одна из целого легиона подобных стай тонкого мира. Если при жизни в этих психопатах и теплилась хотя бы частичка чего-то светлого, то она давно сгорела в астральном пламени. Надзиратель сейчас держал на поводках безумие, агрессию, первобытную дикость, хитрость, коварство. Он знал, что эгрегоры мечтают о полной свободе, но нет, они её не получат. Никогда! Их участь – быть его псами. Их свобода – степень натяжения поводка.
О, а вон и настоящий пёс – жилистый, мощный, с мелкими тупыми глазёнками. Славный пёсик. Как называется? Бультерьер.
– Буль-терь-ер, – произнёс Надзиратель вслух и засмеялся. Отчего-то это слово ему показалось смешным. – Буль-терь-ер.
Толстая, одетая в красный пуховик тётка, выгуливала бультерьера в подлеске между домами. Её лицо выражало недовольство. Очевидно, она с нетерпением ожидала, когда же её питомец соизволит, наконец, сделать все свои собачьи «дела», чтобы поскорее вернуться в тёплую квартиру. Бультерьер как-то лениво обнюхал заснеженные кусты, меланхолично поднял заднюю лапу и облегчился. Тётка деланно закатила глаза: ну наконец-то! Теперь можно и домой.
Но Надзиратель решил её планы нарушить. С широкой, какой-то совершенно ненормальной улыбкой, он ослабил серебристую нить одного из эгрегоров.
– Буль-терь-ер.
«Да, как скажешь, да!»
В тот же миг бультерьер напрягся, повернул голову вправо, влево, будто разминая мощную шею, а потом уставился на свою хозяйку, оскалился, зарычал. Из его пасти вырвалось облачко пара, мелкие глазки блестели как смоляные капли, с нижней челюсти потекла пенистая слюна.
– Ты это что, Марс? – возмутилась хозяйка, слегка дёрнув поводок. – Сдурел что ли совсем? Ты на кого, чёрт клыкастый, рычать вздумал, а? – она, очевидно полностью уверенная в своей власти над питомцем, погрозила ему пальцем в кожаной перчатке. – Плохой, плохой пёс! А-ну фу, я сказала! Фу, фу!..
И тут бультерьер, хрипя и брызжа слюной, на неё бросился – прыгнул и сомкнул «акулью» пасть на её предплечье, замотал головой. Тётка тонко взвизгнула, а затем уж и заорала во всю глотку. Пёс разжал челюсти и сразу же вцепился ей в ногу. С диким азартом он вгрызался, дробил кость. Его хозяйка, задыхаясь от собственного крика, ударила его несколько раз кулаком и завалилась на снег.
– Помогите, помогите! – истерично вопила она, размахивая руками.
Бультерьер бросился ей на грудь, начал остервенело терзать пуховик – ошмётки красной материи и белого наполнителя летели в разные стороны.
Надзиратель был доволен: вот она власть! Этот мир просто создан для него. Тут весело. Так весело! И это только начало. Он хлопал в ладоши и смеялся – точнее, издавал звуки похожие на похрюкивание, глядя, как за беспокойной вуалью метели корчится и вопит толстая тётка.
Бультерьер вцепился в её лицо – мощный рывок – и выдрал кусок плоти, разметав по снегу кровавые брызги.
Какой-то парень лет пятнадцати увидел эту расправу, но на помощь прийти побоялся. Он судорожно вытащил из кармана мобильник, набрал номер полиции, затем пятясь и дрожа всем телом, срывающимся голосом принялся объяснять дежурному, какой кошмар твориться прямо сейчас, на его глазах. Он был готов в любую секунду броситься наутёк, если вдруг бешеный зверь выберет его следующей жертвой.
Женщина сучила ногами, больше не издавая ни звука. Её лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Когда бультерьер разорвал горло своей хозяйке, Надзиратель приказал эгрегору возвращаться: хватит пока. Хорошего понемногу.
Уже не одержимый бультерьер застыл над умирающей хозяйкой, но скоро беспокойно засуетился, забегал кругами, не находя себе места и жалобно скуля. А потом остановился, вскинул окровавленную морду и издал долгий, полный боли и тоски, вой.
Улыбка стёрлась с лица Надзирателя. Ему не нравился этот вой. Вой – это плохо! От него внутри что-то неприятно вибрировало.
«Вкусная, вкусная! – радовался вернувшийся эгрегор. – Бегемотиха такая сладенькая!»